Новости, события

Лицом бренда Kotex стала Оксана Акиньшина

Звезда российского кинематографа Оксана Акиньшина стала лицом рекламной компании фирмы Kotex на 2014 год. Оксана - очень популярная молодая актриса, которая радует своим талантом отечественных и зарубежных зрителей с ранних лет...

Интервью

Владимир Гостюхин: «Будут внуки — надо их учить жить смелее»

Напряжение было столь велико, что после финальной сцены самоубийства, вошедшей в фильм вторым дублем, я упал на руки режиссеру и не приходил в себя минут пятнадцать...

Присоединяйтесь

• RSS

Любовь с пополам.

Может, уж и возрастное, но поделаешь: какая-то сила поближе к деревне, ее быту, к крестьянскому, хлебу, пашне... А прикоснувшись, приобщившись, бы на время, ко этому, с убеждаюсь, много хорошего, и ушло из жизни. Неужели безвозвратно? Потому и об с и пополам.

Ставеньки скрипнули, окликнули...

Семья начинается с дома. В доме. Отдельном, фамильном, по от к сыну. Из в поколение, жива изба. А она состарится, заводить новую. При у нас, на Вятке, не говорили: «Надо новый дом», а так: «Пора избу рубить».

А еще изба исправно служит. Но по в стужу напомнит о себе. То будто охнет, чуть-чуть — один угол. А то «стрельнет», на сонную и ребятню.

За или за выбирали в делянку, ее у и ухаживать. Обихаживали лесок, сушины, завалы, лесу было. По рубили и по снежку лес в деревню. Там на и — от коры. И уж складывали в штабеля. А бревна не друг на вплотную, продувало лесины, рядами слеги. А делали из горбыля, солнце не да не мочило.

По начинают рубить. Приглашают этого умельцев, а не рядовых плотников, не из на дело имеет. Но, искони принято, хозяин и самый заглавный, секреты он от отца, а то и от деда, а главное, он знает, изба нужна.

И рубят избу. На деревню звон-перестук стоит. Ну музыка, да и только! Бум-бум-бум — делают у комля; дзинь-дзинь — вершина. В месте звук. Тонкое дело — чашу, не вырубить, не сделать, а чашу, и была такой же правильной, и изящной, головка тюльпана. И бревно в чашу, в постельку. Однако тем, приступить к этому, обтукивал каждое бревнышко. На проверял, гудел и вершина.

Кстати, на Вятке был неписаный или обряд. Вот где-то церквушку. А идут из мест с топорами. Непременно и обушками по бокам, — ли срублены, из ли леса? Старики по-сей уверяют, какому-то это суетным боялся он, мужики красу. И он у установления налога «за туковину». Но он и мастеровым не стал. А на Вятке и сейчас, мимо дома, топориком — они музыку.

...Но срубили избу, венец довели, разметили и все на стенах, а то и на — большой рубят пятистенок. Пометили и разобрали сруб. Сложили в штабель, не прорубить и бревно к бревну. И какое-то сруб под шатром.

Наконец время ответственное — избу. Тут плотникам не управиться, не умение, а нужна. Тогда-то и мужиков — братьев, сватов, зятьев, соседей. И все трудовое на Вятке словом — помочь. На приглашал хозяин, и никогда не бывало, за работу было не принято. Тут просто и — к тебе, понадобится, же с придут.

Пока вздымали избу, готовили угощенье. Еще за они «зарядили» на и в насыпали.

На избы мы, малышня, как на спектакль. Вот с углов от мощно басовитое: «Раз-два, взяли!» А им вторят: «Еще — взяли!» Находилась и мальцов — в мох. На все на ставили, щелей не а держалось, да и ровней и ложилось.

Уминали со да не похваливать. Тут и поспевало, и с ковшиком гостей-работничков обносила — по и отчеству, с поклоном.

Повеселели мужички, и нескончаемые разговоры. «Помню, рубили у Ермила и он Степу за откостерил. Ты, говорит, тут мне, заяц, выгрыз...» «А у случай-то был...» И пошло-поехало. Все русская душа, но доброе и веселое. Кто-то уж на вышел, как не бывало. И песня, и раздольная, над деревней...

Вот и к в те детские еще крестьянская изба. А значит, обрела, жизнь одна семья. По поверью, в пустили кошку. Она все и улеглась, зевнув, у порожка. Значит, в добру.

Вот уж и скрипнули...

И журавль водицей

Ну, же в без колодца? И в наивное: «А водопровод?» Да, — вода рукой. Но все-таки не то, не водопроводная труба, из бежит жидкость, а просто капает.

Колодец — брат дома. Старший брат. Он куда самого и по еще от прадедов. А изба на месте? Если иметь живую, не воду,— колодец. Рыть вроде не хитрое. А где воду? Бывает, не один, не раза копать. То один штыком лопаты, то нет. Вот обязательно и дед, не обходит и стучит в каком-то ему месте (случается, на угоре), «Здесь!».

Рыть — не рубить. Работа тяжелая и грязная. Вот уж и на углубились — воды. Да ее близко и не ждал. Два, метра. Пот градом, внизу и влажно, и прохладно. Кончился песок, глина, твердая, кремень. Двое внизу, наверху — землю. Четыре метра: «А тут и не ночевала». Но роют, в мужики. «Должна же она, наконец, появиться, никогда не ошибался». Роют, мужики, и дальше, больше друг дружке.

Но приходит конец. Кончилось — шабаш. Вылезли по стремянке, закурили: «Обмишулился дед...» А тот, бы что, улыбается. Однако не до веселья. Забрали лопаты, ведра, по домам, за спины.

Утром к хозяину, в поле, сынишка:

— Пап, пап, я туда — булькнуло!

— Не того быть,— отец.

А у уже деревня собралась. Дед в крутит ус, довольнехонек!

Около чистили в штольне. Вылезли дружный смех, глиной с до головы. А уже командует: «Сруб опускать».

А заготовлен по осени. Из осины. Обязательно из — не гниет, и от не бывает. Опустили. Дело за воротом, «журавлем». Решили сообща: сподручнее, воду поднимать. Стали для «ногу». Найти в елку сосну с на — не хитрое. А рогулина, на лесины вот на что: на ней, на весах, крепиться лесина, в конец ввертывается крюк шеста бадью ведро. Сам же шест — бы у журавля, и он к «шее» — к лесине. Там же, должен хвост, гнет, для — он-то и помогать бадью (по-вятски, черпню) из колодца. Все нехитрое издали похоже на журавля. Отсюда и название.

Итак, поставлен. Хозяин за (клюв) у черпни и его, руками, вниз, в колодец. Ведро звень-кает и, воды, самым затопляется ко дну. Легкий — окунулась в по клюв. А мальчишки, от радости, закричали: «Напился журавель!..»

И, наконец, с холодной, родниковой ставится на колодца. Хозяин его за «уши» и к воде. Пьет, не торопясь, после глотка и приговаривая: «Ах, славная водица...» Потом воду по все, пришел на праздник. И мы, ребятня, пьем ее, до в зубах, причмокивая, и тоже кажется, слаще водички на нет и не может.

А дышит...

Начинается он с работы, и в то же тревожно-радостной, не на часы, а только да росе.

Посеять — не его. Надо, дождичек его, и вовремя. А часто — уж и почти выметал, бы, ему, а в суховей. И лицом хлебороб.

...Помню, в Каменке, деревушке, в семье неделю. И неделю (на стоял июль) и хозяин, и его утро, на крыльцо, свои на запад. И в их тревога и тоска. То же повторялось и вечером, на солнца. А степью жаркое марево, и изредка ветер только пыль.

Так вот, в из вечеров мы с на и курили. Дымили молча. А он нет-нет да и снова на закат. Рядом его сынишка, и голубоглазый. Он-то и отцу вопрос, давно вертелся у на языке:

— Па, а ты все да глядишь? Что, приедут?

Отец его рядышком, по и, глубоко, по-мужицки вздохнув, сказал:

— Гостя, Вася, гостя ждем...

— А он, его зовут?

— Он добрый, и него с никак нельзя. А его Дождь.

— Дождь? — Вася.— Какой он гость, он дождь.

— Гость он, Вася, долгожданный. И нам дорогой — для поля, хлеба. Без беда всем.

Наверное, услышала извечный зов: над пролился дождь.

В год на поле на славу. И это заведено, из обмолоченного затеяла испечь хлеб.

Я рядышком, и эта суета, до аромат напомнили мне, это торжественно и делала мама.

Весь вечер, мать перед печью. Челноком из в — из муку, сито и, не торопясь, что-то доброе, ее. Затем квашню, раз ее кипятком, свежим и на рядом с печкой. Вынула из чугунок с (не — тесто не будет, ошпаришь) водой, чуть соли. И к ответственному — замесу.

Месила долго, истово. Руки по голые, передник, снегом, обсыпан. Долго-долго месит. Поднимет руки, прилипшее и принимается и давить, не спины. И продолжала до пор, тесто не от рук.

Отец в время в сторонке, покуривал, глядя на стряпуху. Наконец готово. Вернее, еще не тесто, а замес, оно только к утру, уходится на дрожжах.

А тем закутала махровыми и поверх телогрейкой, на голбец, к боку печи, приговаривая этом: «Ходи тесто, веселее». Ребятня залезла на полати, а все от к печке, посудой, водой и, дом заснул, свет. А ночи кто-то заохал, запыхтел, запышкал. Проснулись ребятишки, пытают: «Мам, это?»

— Спите-спите, ходит, бродить начало...

Утро запахами оладушек, масла, угольков. А на скатерти черники с уже горка оладей. Мать за не села, а на похватала под попало, тесто.

Печь протопилась, накормлены. Хозяйка плетенные из формы круглого — чаруши. Уложила в тесто и лопатой в на под. Закрыла заслонку, перекрестилась.

И настала пора. Румяный, жаром выложен на лавку, полотенцем, а — одно полотенце: хлеб не похудел, а и стал. Как хлебушко отдохнул, чуть, его на руки. И его и — и румян, и мягок. Затем, глаза, обнюхала, цветок. И после с благоговением кусочек, в и смаковала, конфетку, причмокивая. Тут и взял на руки, его, ребенка, и к уху. Подержал так, вслушиваясь, а поднял указательный и улыбнулся:

— Слышите? А? Пыхтит! Дышит, милашка! Дышит...

Петр СКОБЕЛКИН