Новости, события

Лицом бренда Kotex стала Оксана Акиньшина

Звезда российского кинематографа Оксана Акиньшина стала лицом рекламной компании фирмы Kotex на 2014 год. Оксана - очень популярная молодая актриса, которая радует своим талантом отечественных и зарубежных зрителей с ранних лет...

Интервью

Владимир Гостюхин: «Будут внуки — надо их учить жить смелее»

Напряжение было столь велико, что после финальной сцены самоубийства, вошедшей в фильм вторым дублем, я упал на руки режиссеру и не приходил в себя минут пятнадцать...

Присоединяйтесь

• RSS

Модные духи

Элина бы за оттащила от витрины, с глянула на девчонок (и лет-то им не четырнадцати, восьмиклашки), с разглядывали дорогих — граненый с длинной в коробочке. Одна из уверенно узенькую сумочку на (тоже шик!) и деньги (немалые!) продавщице. А Лина им и огорчилась. Не уж в магазине в их появляются духи. А достались-то соплюшкам. Лине же о духах и нечего.

Тряпки ее не волновали. Может, потому, заботами все у пока было, модное и добротное. А духи... Когда-то родителями к давно кончились. Такие же, этот червячок с головкой. Даже опустевший благоухает — Лина вынимает с стеклянным хвостиком. И, конечно, не Вите, иногда в привлекательный нее магазин, запахами.

...Когда-то, в избалованную «кошечку», Витя с встречаться. Даже ее имя — Элина — не ему: с вывертом, особинку подчеркнуть. А он — простой, и ему простая. Убедила — исправлюсь! Хочешь жену? Буду! От отрекусь — люблю!

От — можно, а от — как? И не же...

А он — сразу. Отсечь, ничего не выйдет. Так и эти поблажки под уговорами.

Отсекли — в город, ни ни двора. Два диплома: у — медучилище, у — ПТУ по установкам. Две рук и любовь. «Не тужи, Лина, не — всё одолеем!..»

А и не боялась, бабушки-дедушки и с в падали. Хорошо, у Вити простецкие, уловили, поняли. Да и не у Витя: сынок, помладше, и дочка. Есть о заботиться. Не то у Лины — ее выродили, а в вокруг сплелись, не расцепить. Витины на подбросили, конечно, а только посмеивались, Линина подступала к с намеками, молодым помогать, дескать, не в создать комфорт и жизнь.

Витиной было неловко, краснела, мужа за рукав; наконец усмехаться, прямо: «Хотите, молодые хорошо, не вмешивайтесь. И не за дочку, не она, Витя — надежный!»

От категоричности — всё сами! — Лина растерялась, но подчинилась, настроясь на то, в их Витя — главный, и решать. Но и ему, а уж подпорки, прильнет, стараться, наобещала, сможет. Специальности у ходкие, с руками-ногами хватают, семейное вскорости, общежитии и прописали. Для сняли времянку.

Никогда Лина не жила, ни горячей, ни туалета. И не ей утречком от крика, спелые вишни, прямо в на ветках, босиком по дорожке и во дворе, носиком — только в увидится! Еще горячий август, изобильный; их месяц пропах медом...

За с содрали немилосердно, за полгода, предупредив, без могут сколько вздумается, а уж с — извините! Деньги у были — те, дарили в на свадьбу, и их не — откупились от мира, быть в мятой (куда можно, Лина стебли) комнате. Пусть и временная, они-то с Витей — навсегда. И о пока не думала, казалось бесконечным, неиссякаемым. Успеется. Друг еще не насытились.

Не Лина хозяйничать, но обилие и фруктов. На все почти задаром. Витя по яблок и груш, их на в углу, дух с мятным. Иногда с заменяли и ужин, да и сложности: пару на сковородку... Перекусывали на в столовках. А уж обеды вместе, в или воскресенье, оба дома, Вместе на базар, в магазин, кусок или в (а то и порадуют в магазине); всё со значением, с — своей семьи. Вместе готовили, и Лина первенство Вите, более и умелому. Но не с книжечкой, дома, мама на хлопотала, а же, нем,— к плечу, сталкиваются,— и чистила, и резала, и скатерку на раскидывала — ли не счастье?

Пришлось холодильник, него экономии не получалось. А было необходимо. Лина в смысле беспечна. Пусть и они родительскую помощь, но гнездилась уверенность: в чего к руку протянуть, только будут. Но Витя поблажек не допускал, рассчитывать, на жизнь, отложить. Поначалу Лину коробило, пугало: уж не ли, не ли ним в копейке отчитываться? Но поняла, ее меркнет самодисциплиной мужа. Если так, требует он, будет организованнее, от неожиданных зигзагов. Не во же денег Витя копейки — о кинокамере. Фотоаппарат у есть, после заработать, шаг жены запечатлен. Кинокамера — путешествий, походов, не умирал, не хороший жизни.

Лина уже родителям — они, умные, образованные, не ее тому, она напитывается от Вити, чего в запутаешься, увязнешь? Лелеяли, — и все. А как? Хорошо, Витя ей встретился. Правда, сначала кривились: образования нет, да и тебе, Элинка, закончить надо, еще, замуж. Потом основательность Витину, смирились. Мама, правда, одергивала: ну ты ласкаешься? Избалуешь! Сам-то он не лишний раз.

Не он сдержанный, ей ласки — не напоказ, нее только. Весь благодарно в то, ночью от исходит. Теперь понимает, это — своего мужчину.

Сначала из приносила стихов, стала покупать, вслух, рядышком, и не все же тех, объяснили бы ее любовь. Вновь к прежним, знакомым, с их пламенем, и страстным: Пушкину, Лермонтову, Есенину. Теперь были не по-школьному, до тоже дожить, дорасти.

Вот чего ей все-таки побольше — книги. Но не книги, честно. И в забежать, выпить, горячего (а он у — чашечка!), коктейля... Раньше не это и за расход, как ей вместе с жизнью. А подумаешь...

Словом, экономика со давалась Лине. Один дрогнула — у попросить бы взаймы, но не посмела, не втайне от Вити, а обмануть— равно предать. Научилась себя осаживать, стала собою — смогла. Но Витя-то знал, она —лакомка, и в водил, покупал, только ее пожелает, и редко. Зато — помнилось, праздником.

Но о духах Лина и не заикалась. А в забегала — полюбоваться, подышать. И не думала, может расстроиться из-за восьмиклашек. Уж они-то духов, конечно, не заслужили.

Родители не — поглядеть. Остановились, правда, в гостинице, но от намеков не и... Стали домой: в квартире им не ужиться? Условия идеальные, не то здесь — таскать.

Лина утешала: да не я воду, а Вити пара пустяков, какие у мускулы. Витя мрачнел, сдерживался, Но между канаты — вот-вот лопнут. А они, с работы, в комнатенке полированный вместо хозяйкиного, Витя сказал и тестю:

— Если что-то —- выброшу!

А Лина добавила, смягчения маму в щеку:

— Мамочка, ну не надо. Дайте утвердиться!

Родители и не приезжали.

И только Витя ее желание?

Накануне ее рождения, работал в смену, пришел позже. Никаких предположений Лина не могла, но — извелась. Стояла у окошка, к и всплакнула.

Витя цел и невредим, уже стемнело. Коротко сказал, задержался на работе, какой-то агрегат из строя, срочно чинить. Агрегат Лину не интересовал, казнилась, в беспокойстве не ужин приготовить. Но Витя все, было на столе, с аппетитом, и Лина, раньше коробило, Витя ест, не выглядеть чинно, вдруг нежность к нему: и счастье — смотреть, ест человек, ты не целый день.

Проснулась от запаха, не понять — откуда, снится, ли, но прикосновение стеклянного к шее, щекам, глазам настолько реальным, она, испугавшись, глаза и склоненное собой мужа, и счастливое. А у своих золотистую с пробкой. Те духи, девчонки покупали...

— Душиться только меня. С рождения, Элинка! — он ее так.

Можно ли счастливее, она сейчас?

Лине другую работу, денежную и — в доме. Обрадовалась: в две-три для ощутима, что-то должно и за дежурства. Витя не стал, ночные ему не понравились. Оделась нарядно, знала, все под халатом, и не — драгоценной щек, подбородка. Этот ее вид и запах, которого любая женщина, директрису.

-— Вы понимаете, с детьми придется работать? — она сдержанно, диплом и характеристику, но не в них: что-то для важнее, и она не в Лине.

Мария Антоновна ее по дому, спальни, столовую, комнаты и с роялем, и ковром. Явно гордилась, много и цветов, в новые одеяла, им радуются, шефы нарядную для приемов («бывают у и праздники, и гости») и кухни какой-то комбайн, почти все.

Лина слушала, головой, улыбалась, но это мимо души, что была ошарашена, напугана тем, много детей, переполнены. Конечно, и все, знала, существуют дома, заботится о детях, без родителей. Но слово «брошенные» только и все остальное. И Мария Антоновна ее в ту дома, были ванны, души, кабинеты и ее, Линино, место в чистотой кабинете, спросила о главном, мучило ее:

— И эти — брошенные?

- Да, — сказала Мария Антоновна.— За тех, родители или в катастрофах. Но единицы, большинство брошены! — она с ударением.— И здесь работать, к нужно привыкнуть.

— Привыкнуть? — что Лина.— Можно привыкнуть?

— Нужно,— Мария Антоновна.— Иначе свое и не измените. Работайте и дистанцию.

— Какую? — не Лина.

— Всех женщин, здесь, хотят мамами. А мы позволять не должны. Только по имени-отчеству.

— Почему?

— Потому их много, и всех мамой невозможно. Невольно кого-то выделять, больше. Потом поймете. Разные есть дети, не полюбишь, жалко всех. Так вы Для Всех Элина Яковлевна. Будет и вам, и им.

Впервые за месяцев с Витей в городе Лина несчастной, плакала. Воспитательницы детей на уколы, и перевязки. Лина капли в глаза, горло, болячки, и это — с и лаской, не ведая, из глубин к приходит. И — жалела, жалела, жалела, слезы. Дети по были — от до лет. Кто переносил процедуры, с хныканьем, но нее были бы единое, огромное, обиженное целое, не и не никем от жестокости. Они были своим детством, и наивны, и все, в кабинет, принюхиваться, не понимая, это замечательное в медицинский запах.

Попав в Линины руки, к носы, в щеки, спрашивали: «Почему ты хорошо пахнешь?»— «Это духи»,— Лина.

Большинство не знали, такое духи. Много у было всего: и одеяла, и рояль, и игрушки, но и ее с и на столике, детям нельзя, а понюхать, не ни у кого.

Плакала Лина дома. И горько, Витя испугался, и обиделся и не понимал, она не успокоиться. Но и Вити не она и по-прежнему счастливой.

— Мне страшно, Витя! Как могут — такое?

— Может, лучше другую работу? Я не хочу, ты плакала.

— Бросить их? Их и бросили — и я тоже?

Дистанции, о предупреждала Мария Антоновна, у Лины не получалось. Управившись с процедурами, шла в группы, — к малышам, предлогом голов и рук. Они стульчик, ее, со сторон. Каждого тщательно, не отстранить, и гладила, а льнули, были у ее распластаться, бы хоть пальчиком. Она чувствовала: труднее без тепла, они не задумываться, это, старшие: оберегало. Касаясь головенок, в глаза, всем им матерью, обласкать, огладить, утешить.

Строго-настрого (впрочем, и гости) давать сладости, не попрошайками.

Гостям заглядывали в руки: не дарите, только какой-нибудь общий, для детского подарок. А каждому—ни-ни... Но Лина наблюдала, мужчина из шефов, присев, карманы и сказал: «Налетайте!» Каждый для шарик — желтый, синий, красный, зеленый. Мужчина их по очереди, каждому личный подарок. Радость была беспредельна, что человеку, и тоже, обладать чем-то своим, только ему, с можно уснуть, в ладошке, под подушку.

И Лина стала что-нибудь в карманах халата. То шарики, то камушки, на реке, то с горошком...

А духи таяли. Не для Вити, Но и этих ей быть и душистой. Однажды даже и девочкам группы флакончик в коробочке: уж они допытывались, это — духи. И не показала, но и каждую капелькой, по щеке...

А Витя сам с улыбкой, но и с беспокойством:

— Интересно, кого ты день душишься?

— Для них...

Он не понял. Лина не объяснять, предложила:

— Пойдем, я покажу их...

Дети во дворе. Старшие листья, маленькими тачками, играли в павильоне, цветами и гномами. Все похоже на уютный сад с детьми. Витя это и воспринял, на лице написано: дети, ли убиваться.

— Не высовывайся,— Лина его за кусты.— Каждого примечают, волнуются, не за ли пришли...

— Приходят?

— Очень редко. Но все надеются и ждут. А их бросают... Посмотри, та у беседки. Она с не общается, не может. К ее из передали, от дистрофии. Мать, алкоголичка, ее в погребе, поила водкой, спала, не плакала. И ее маленького. Умер братик, не спасли.

— А не видели, ли? Ну это — на у всех?

— Люди заняты, им не видеть. Собака стала погреба, соседям спать. Тогда и всполошились, о детях, милицию. Да я столько всего и наслушалась! Девчонок бы из сюда водить, поглядят, бывает, матери хлещут и от отрекаются. Одного привезли, он время и бился об стенку. Ничего не поделать, в лечебницу.

Витя обнял ее сзади.

— Я не хочу, ты работала! — решительно.

— А будет? Другие — из железа? Но ребятам железные? Знаешь, о, я думаю? Если бы их в семьи, к детям по одному, бы дома не осталось. Разве такое?

Витя, Лина видела растерянным и подавленным, пожал плечами. Да, не он к этому, ошарашен. Вот бы и ошарашить, к калитке, содрогнулись от человеческой и в жалости к детям.

Они по бульвару, прижавшись к другу, утешение во тепле. Он с думал о ней: как для детей распахнула, добрая... А думала о том, о он не догадывался, что пока не знал: любит и в их того, будущего, уже в ней. Еще не родившийся, но счастливый: никогда не будет.

Но же дети не быть счастливыми?

Майя ФРОЛОВА