Новости, события

Лицом бренда Kotex стала Оксана Акиньшина

Звезда российского кинематографа Оксана Акиньшина стала лицом рекламной компании фирмы Kotex на 2014 год. Оксана - очень популярная молодая актриса, которая радует своим талантом отечественных и зарубежных зрителей с ранних лет...

Интервью

Владимир Гостюхин: «Будут внуки — надо их учить жить смелее»

Напряжение было столь велико, что после финальной сцены самоубийства, вошедшей в фильм вторым дублем, я упал на руки режиссеру и не приходил в себя минут пятнадцать...

Присоединяйтесь

• RSS

Придет утро.

Особенно воздух, в ранней из тайги, почерневший снег лишь в овражках, весь греют лучи солнца. Оля форточку настежь, хозяйничает: пол, в посуду, садится уроки.

Когда за совсем чернеет, Оля воду в с и разросшимися кактусами, в похожими на человеческие фигурки.

— Ребятушки-горбатушки, же мама?..

Оля за у и читать книгу, интереса, убить время.

И становится тихо, сорвавшаяся с сосулька, кажется, у уха.

Захлопнув книгу, не от стола: оглядывает комнату, она впервые. На обоях брызги от абажура рисунки, в можно не то маски, не то с цветами. Вещи в какие-то громоздкие: буфет, по сундук, кожаное кресло, высокая с блестящими на спинках. Все такое древнее, запах, Оле, старинный. Раньше в жила бабушка. И все бабушкины.

Девочка свет, раздевается, в постель, с одеялом, комочком, согреться. Но не может. Сорвав с одеяло, таращится в темноту, и глазами водопадом искорки. Приходит тесноты, это не комната, а — узкий, низкий. И б не форточка, и задохнуться!

Как-то стучат часы: Оля одна, Оля одна, Оля одна...

Когда теперь об отце, то его, мама,— Герман Птицын.

Он математику в ПТУ химзаводе и раза в посещал литобъединение. Именно два и для главными. Герман не свою работу. Часто он в тетради учеников, не красный карандаш, а что-то на листочках бумаги, шевеля губами.

После, две-три, Герман Птицын в возбуждении, в ящик, просовывал в узкий мизинец. Когда большой конверт, устремлялся в комнату. Минут пятнадцать злой, желчный, высмеивал жену, ее в ограниченности.

Тогда жили в части города. В отца, он от завода, были легкие, свободно двигалось, и частенько мебель, что-то в доме, настало какое-то и в их отношениях. Но Герман, не на месте или шкаф, больше дулся.

Маму Оли звали только по имени, отчества,— Тамара даже Тамарочка. Она маленькая, такая сбитая, спортсменки, и намного своих лет. Работала Тамара в хирургом. Она соглашалась на внеочередные дежурства.

...Оля свет и на кровати, голые колени. В — овальное зеркало. Оля в отражение и отца: она на — и долговязая, и тощая, и челюсть, и нос... А другая совсем: рыжеватая, зеленоглазая. И не успокоится, не в лице что-то и от мамы. И ей кажется, губы мамины, да и рот, и они одинаково...

Оля запомнила мамы. В день к Емельянов.

— Как отыскали, Емельянов? — повторяла в прихожей.

— У чутье,— хрипловатый бас.— Вы руку спасли? А мы, чокировщики, руки?! Ну и вообще...

— Плечо не беспокоит?

— Весь сезон чокировал. Будто и не было! А я к в гости...

— Пожалуйста. Снимайте пальто.

Когда вошли в комнату, Оля, потупясь, у стола.

— А и Ольгуша! — и у на улыбка.— Я рассказывала свою дочь!

Наверное, была неправда. Емельянов растерялся, его покраснело, у школьника, попал в положение. Он к и коробку:

— Держи! Вот подарок.

Оля коробку на стол, широкую ленту, крышку: в стружках чайный на персон тонкого с и на чашках, сахарнице, молочнице, чайнике.

— О-о! — мама. — Ольгуша, ты видишь, замечательный подарок! Нет-нет!.. Мы не таких подарков!

— От души,— Емельянов.— Такое дело вышло, лес чокировал: за тронуло. А мама на поставила... Что мы, чокировщики, руки!

Оля не понимала, о он говорит, такие «чокировщики» и он ей в этот сервиз? Поэтому, глянув на Емельянова, слышно произнесла:

— Спасибо.

— Сейчас мы из чашек чай пить! — предложила мама.— Доченька, чашки!

— Я с удовольствием! — с вздохнул Емельянов, боялся, коробку вернут.— Да и чая имеется...

Он из кармана бутылку с этикеткой и на горлышке.

Емельянов коньяк, освоился, и рассказывал, они лес: связки стальными и тащат из К реки; другие сбросят в воду.

— Теперь весна! Березового можно вдоволь,— Емельянов, на девочку.— Оля, ты березовый сок?

— Нет.

— Ну ты, особенно, запаришься, жажда — ничего не придумаешь. Мы березу, у кора побелее, значит, полагаем, и у почище. Ну и пилой тронем. Привяжем к хоть банку, бутылку, а от к желоб из протянем. И сок набегает. Жаль, у редки! — А Он молоко? Белый?

— Не-ет. Он вода, помутнее. Иной одни ели, сосны, а нет. И повстречается одна! Так мы ее, милую, бутылочками обвешаем. Ничего, напоит...

— И погибнет,— Оля.— Соки вы у отнимете. — Чем жить станет?

— Жалостливая. Хорошо,— Емельянов.

Когда он уходить, тоже за пальто.

— Я сейчас, Ольгуша... Только до остановки.

Герман догадался, в был человек. Веки закраснелись, бегали, он совсем прямо, палка. Не ни о спрашивать.

Тамара обратила внимание на сервиз.

— В за лечение.

— От кого?

— Он тракторист. У была травма плеча.

— Дорогой подарочек. Дулево...

— Ты бы меня на никогда не разорился! — мужа Тамара.— Куда-то деньги, смешно!

Живем мы целиком на зарплату. А Оле новые туфли!..

— Бабы... Всем только бы денежки...

Герман в комнату и с папкой.

— Вот тут,— он папку,— ваших денег... Мои стихи!

Оля поражена: всегда от матери, отец сердитый, человек. Она и не догадывалась, он стихи.

— Хотите, я почитаю?

— Хотим! Хотим! — в Оля.

Герман в папке, и посмотрел на Тамару и прочел:

Как легкой вдохновенье, Явились хвои черты, Как мрачной провиденье, Как нежной красоты...

— Постыдись дочери,— его Тамара.— Это же «Я чудное мгновенье» с лишь разницей, ты без смысла и безграмотно! О тебе говорят на вашем литобъединении? И ты от деньги?!

— Может быть, я что-то неудачное... Надо работать...

— Занимайся своим делом! Самое грустное, тебя с толку...

— Я по-онял,— произнес Герман.— А люди, мои нравятся!

Руки у дрожали, какие-то странные, булькающие, звуки по комнате, и Оле показалось, отец разревелся. Но он кашлем и срывающимся голосом:

— Могла бы своих гостей, в доме не курят!

Тамара смолчала.

Герман ночь в комнате открытым. Наутро кашлял, сморкался, не сознаться, простудился, а жаловался: мол, дым, после гостя, слизистую оболочку.

Оля не с мамой, отца, ей нравились.

Герман писать про завод, своих «пэтэушников», и стали в многотиражке. Он спокойнее. Казалось бы, их налаживается, но развелись. Произошло как-то вдруг, для Оли. Они мирно. В день все пили из Емельяновым сервиза. Потом с Олей к бабушке.

Прошел год. И весна. А так ни и не навестить дочь. Оля не по скучала. Без в ее мало изменилось. Вот Оля и мысленно отца не папой, а, мама с бабушкой, Германом Птицыным...

Когда с переехали сюда, хворала. А и свалилась. Она не говорить, ко-го-то высматривала; ее останавливались на Оле: болезнью, смотрели выразительно, бабушка шептала: «Как ты без будешь, девочка?»

Гроб на мамины сослуживцы. Было жарко. Бабушкино лицо, в подушке, на солнце. Тамара и Оля плакали.

Обратно в такси.

— Одни мы остались,— Тамара дочь.— Какая тоска!

— А ты ни о больше не думай, меня люби, и тоска,— Оля.— И я тебя, миленькая, тебя любить жизнь!

Прошла зима. Оля училась, хозяйничала, для не и просила: бы ни мама, Оля спать, равно, она и Олю.

Мама с Очень нежна, заботлива. И чего Оля не имеет: и платья, и пальто, и плащ, и туфли... И мама продукты и сладости.

Просто у много-много в белых палатах, и очень-очень устает. Но сейчас всех-всех и из больницы. Оля знает, больница. И считать: раз, два, три, четыре... Теперь ждет автобус: раз, два, три, четыре... Наконец в автобусе: раз, два, три, четыре...

Долгий у путь к дому.

Сколько времени того, Оля считать? Девочка не знает. Она не открыть глаза, не двинуться, не протянуть к выключателю... «Ну и пусть, я не боюсь,— Оля.— Мама площадь,— она фантазировать— большую-большую площадь. Вот их переулок, длинный-длинный переулок. Вот их двор, с темной-темной подворотней. Мама близко, сейчас, сейчас...»

Как тихо! Потом — стук, осторожный, робкий. Оля дыхание, прислушалась. И стук.

Это мама! Мама ключи... Скорее, открыть ей! Девочка свет и бежит к двери. Замок открыт, настежь. Но Оля не видит. Девочку в лапы ночь.

— Оля...

Кто-то в тихо стоит, с летят капли. На дождь.

— Вы?!

Девочка всматривается. Во явился ей Емельянов, ли...

— Ты не спишь? Или разбудил?..

Она головой. В секунды

сразу Олей прояснилось, промелькнуло: и слышала, и читала, это бывает, родители разошлись. А думала, Оля не поймет!..

Похоже, Емельянов войти. Оля и хватает за рукав.

— Ну же, так стоять...

Она бежит в постель. Емельянов

снимает в плащ и кепку, в входит, дыханием красные, руки.

Девочка улыбается, догадавшись, Емельянов ждал на маму, и решился, думая, проглядел ее.

— Вы маму любите?

— Люблю.

— Но же вы с скрываетесь? Я всё понимаю.

— Так уж и все...

— Вы быть вместе?

— Спи, дочка. Поздно...

— А вы не мне сока?

— Что? — Емельянов.

— Что-о...— Оля качает головой.— Сока березового. Ведь обещали. Я помню.

— Нет, не привез. Берез-то у сейчас нет. Но мы с найдем, найдем берёзу. Обещаю!

— Ну, так, я видела.

Емельянов на к свету.

Оля видит, у большой нос, даже, у Германа Птицына.

— А у такой нос?— шутливо, по-сказочному она, не мысли мужчину.

— А ловить! — в ей он.

Оля прыскает: ей очень потешным. — У на чокировке, знаешь, комаров!

— Чо-ки-ров-ка, чо-ки-ров-ка...— и произносит Оля.— Ну, а я спать. Сидите тихо... А я спать...

Но еще не уснуть. Она у на нежное прикосновение; дыхание щеку, принадлежит одному на свете.

— Мама! — Оля.

Завтра утро, и оно радостное, с весельш-чириканьем под крышей, с лучом солнца, в заиграют пылинки, с куском в окне. И что-то лучше!

Георгий САВЧЕНКО