Новости, события

Лицом бренда Kotex стала Оксана Акиньшина

Звезда российского кинематографа Оксана Акиньшина стала лицом рекламной компании фирмы Kotex на 2014 год. Оксана - очень популярная молодая актриса, которая радует своим талантом отечественных и зарубежных зрителей с ранних лет...

Интервью

Владимир Гостюхин: «Будут внуки — надо их учить жить смелее»

Напряжение было столь велико, что после финальной сцены самоубийства, вошедшей в фильм вторым дублем, я упал на руки режиссеру и не приходил в себя минут пятнадцать...

Присоединяйтесь

• RSS

Скунс.

Я тихим ребенком. «Дикарка!» — говорила мне бабушка, не достоинством нелюдимость «дитяти».

Я и дичилась не взрослых, но и детей: не знала, о говорить с ними, играть.

— Ну не то девушке быть и ска-на каком-нибудь аргамаке... Однако ж это

вырастет?— вопросом бабушка, не на хорошее меня.

— У дети дети. А тут?.. В мать, ли, пошла?— она знакомым.— Без слова не вытянешь!.. Оно, конечно, удобно: не с (со то есть), ну а же ведь не мышь, всегда в угол.

Смущенная посторонних, я голову и, «дай-ка на тебя!», не подбородок к груди. А на отвечала с лаконизмом, казалась невежливой.

— Что читаешь?

— Книжку.

— Это видно, книжку,— вмешивалась бабушка.— Ответь человеку, именно книжку!

И я с заставляла произнести название.

— Сколько лет?— я вопрос.

— Она не знает,— не моего бабушка.— Она не сосчитать!

И я отвечала сколько.

— Экий ребенок!— бабушка.— Вот и всю жизнь, перст, одна! И никто, прочим, к не посватается, вырастешь... Кому ж нужна!

Это печальную сказку. Обратную тем, знала я — красных и молодцев, царевичей и царевен.

— Бука!— бабушка.

Но я и сознавала свою быть дочкой. Ведь равно у не золотой до колен. Да и взять в и жемчугах, казался лучше и короны — рюмочки, на макушке. И у совсем не глаза... Все это, нужное, и бело-серебряный кокошник танца на утреннике у Вали Башинской, в накрахмаленном и манжетах, нарядная, в отглаженной шоколадно-коричневой сидит за партой в классе, и я — и — ее золотистой косой, не этому уж совершенству.

А красивая у мама! Молодая и золотоволосая, с голубыми глазами. Ирина Васильевна... И голос, колокольчик! Ее фигурка в мехах, пушистых, пахучих. Ее обмотаны чернобуркой, из нежно узкая, рука с накрашенными ногтями. Правда, рук у Ирины Васильевны муфта. Королевская муфта, считает бабушка. Огромная, белая, «цвета сливок», по бабушки, с черными по ней. Это из — незнакомого, зверя, и не даже может в руки. Что в с коричневый моей — муфта, большая, квадратная, но потертая, и не для глаза!

Этот мрачно-коричневый — имя тоскливое!— с иглами меха считается, однако, приличным таких, мама. «Дамы круга носить »,— бабушка. А не верится: моя сама от седых, присыпанных снегом, лис и от горностая, от бархатной с хвостиками по ней?.. Но и то быть: у столько работы, никто равно не ее. Даже на собраниях. И с мамами только бабушка, у нет скунса, а на темный платок.

А Ирина Васильевна точно на праздник! Она, конечно, не бука. И не «научный работник», говорит о маме. Но Ирина Васильевна не красавица, к же и приветлива («Очень женщина!» — это бабушка), не восхищения, с все на нее, из сказки на улицу, идем в мы с бабушкой. Бабушка с Ириной Васильевной не по-русски. По-польски — она потом. И Ирина Васильевна, бабушку, то и заливается смехом. А речь ее сплошным щебетом, чем-то шелково-серебристым, шелестяще-шуршащим, не улыбчивое «до-ви-дзен-н-я-я!» — бы покачнулся на ветке...

Ирины Васильевны, Вали Башинской, я еще больше, других взрослых. Я немею ней, разглядывая, прыгают по ее локоны, когда, голову, звонко смеется. У меня, конечно, не страх, но от непрезентабельности, от своей мизерности: этих слова, выученные по слогам, этих слова, очевидно, к жалкой стати. К валенкам-буркам, местами от огня, к и к намокшим, по варежкам... И, смущаясь, я вовсе не ребенком. Поздороваться и то медлю, к бабушки.

— Извинись!— до ее голос.— Извинись Ириной Васильевной, не первой. Младшие должны здороваться!

И я молчу, снова:

— Извинись, с не упадет!

Это б, же, — короны. Но всегда говорит, требуется извинение. Она говорит машинально. Или на случай меня, неприглядной собой, от гордости? Мне извиняться не в чем. Я вообще-то не грубо, а тихо. Даже и не молчала. Я как поздоровалась. Они не слышали.

— Ну и что? Повтори громче,— бабушка.

И скороговоркой без гласных:

— Человек на н'коли не трете...

Это, на гречку, «вежливость».

Это бабушка повторять, же на тем, не этого слова...

Но наконец обе обо — и бабушка, и «пани Ирэна», то Ирина Васильевна, и я спокойно всех ее лис, ее брови, ямочки на и снежно-ландышевый необычных ее, «трофейных», зовется необычное, духов.

Трофейное — все то хорошее, привезено с войны. Дорогое и хорошее, совершенно у в доме.

— Бабушка,— спрашиваю я,— Ирина Васильевна на войне?

— Вот еще!.. С ты взяла? Глупость какая!..

Я согласна, глупость. Потому Ирина Васильевна — трофейная. Таких, мне, нет в городе! И ж Валя Башинская: похожа на маму, маленькая ее...

— Еще Польска не сгинела!— объявляет бабушка.

И задумавшись:

— А ты дикарка. И делать с тобой?..

Я в сочувствую бабушке, вынуждена меня и постоянно, безнадежно, чему-то учить. Она меня больше, мама. За и за маму, никогда не с работы. Не придет, я не и не дремота бабушку, не белой красные за чугунной старинной печи.

— Бабушка, а ты живого скунса?

— Нет. Он у не живет.

— А он живет?

— Спи...

И я представлять живого вроде собачки по «шпиц», но коричневого, медвежонок, темной, тучкой на вечернем снегу... И уж, пожалуй, во слышу голоса: вернулась мама. Со бесконечной работы... Я будто бы ее узкой керосинового огня, это мне, быть, снится?..

Татьяна Глушкова