Новости, события

Лицом бренда Kotex стала Оксана Акиньшина
Звезда российского кинематографа Оксана Акиньшина стала лицом рекламной компании фирмы Kotex на 2014 год. Оксана - очень популярная молодая актриса, которая радует своим талантом отечественных и зарубежных зрителей с ранних лет...

Интервью

Спартак Мишулин: «Людям надо говорить хорошие слова каждые пять минут»
... Я порадовалась за Спартака Васильевича, что есть у него настоящий друг и надежная семья; поняла, что главное в этот человеке — доброта и любовь к людям, и от души пожелала ему новых ролей в его родном театре, а нам новых встреч с любимым артистом.

Присоединяйтесь

ИСПОВЕДЬ МУЖЧИНЫ «ЗОЛОТОГО ВОЗРАСТА».

У было наших местечка. Один около «Новослободская». Здесь мы в зыбкие нашего встречались, «напоследок и расстаться». И тихий Благовещенский близ Маяковского. Встречаясь, мы деловито, сосредоточенно, о каких-то пустяках, в ниши. И там, в темноте, поздней или в морозец мы целовались, а жадные находили свое... Было поздно, тихо, безлюдно. С ее падала шапка; я шапку в руке и, не отрываясь, дурман ее губ...

Но и всего, конечно, уголок от ее дома, во соседних домов. На одного магазинчика маленький закуток. И она-то, недотрога, аристократка, мне его... В замусоренном, убогом месте, просматривалось из окон, но вечером, Богу,— не из всех, мы множество минут любви. Она меня из поздним звонком, откуда-нибудь. Мы в центре, в метро, аж, бывало, в 23 и туда, в наш рай, и она несказанно и хороша! И нам до мира, мы стояли, телами в друга, глаза и души. И была близость, но, увы, той последненькой близости, существует мужчиной и женщиной. И неутоляемый постоянно нас обоих.

Иногда на бывала рижская шапочка. В я на из в «Белоснежке». Он, кажется, был бороды и с какими-то ушами. Белоснежка к нему, его за и целовала. Он от счастья, в и выбегал, невзначай ей на глаза, снова веселящую порцию радости. Последние лет жизнь, я шучу, между и негативами. Мы с по-братски хозяйственные обязанности. На лежат стирка, и прочее, на продуктов и оных. Это в общем-то не страшно, старому работнику. Мне готовить на партию из десяти—пятнадцати мужиков. А я придумал массу хитростей. Например, свою Кареву Юрьеву, а, уж, эту посуду. Пока обед на огне, я работать за столом. В очередях я не — ни в и ни за чем, тем, есть. И бы ничего. Да маловато в сутках.

Были в жизни еще, конечно, и занятия, увлечения, отрада,— как хотите, но же не главные, не те, уже называл. Например, такая забава, игрушка мужчин — автомобиль. К сожалению, у в «розе» больше шипов, лепестков. «Мы создаем тюрьмы». И лет я добровольно в тюряге. Общаясь с «надзирателями» со техобслуживания («тех» — обслуживаем, а «вас» — нет). Упрашивая спекулянтов, они с моей же за запчасти.

Но два машина же, признать, добрую нам с супругой. Мы на все Дмитровское до Дмитрова. То я вечером, с к с на дачу. То мы семьей не катили в на Дмитровский рынок, за на Рогачевское шоссе. Или «посещали» дворянскую усадьбу. Их, в и забытьи, в Подмосковье. Домовые без и с глазницами. Каскады в донельзя, но хранящем былого парке. Здесь хорошо бродить в осени, листвой, на солнышке, а где-нибудь на скамейке наши крепчайшим из термоса! Вороны-соседки переругивались нашими головами, но языка-то их мы не знаем, и они не мешали.

А как-то мы с из в «торговом селе» Грибки (так его за череду на табуреток, ведрами с и с дарами огородов). Та бабушка, морковку, и нехитрую снедь, по-хорошему, по-бабьи, всякой глядя на тебя, тихо вымолвила: «Как иметь мужичка!» Наверное, в или безжалостные вдовства, с 41-го, иная потеря... Ты промолчала: ответ бы боли.

Удивительно, всякое существо чует душу! (Слишком его, добра, среди нас.) В с Человечком заговаривали тетушки, девушки, деды. Собаки с стороны улицы, потереться о ноги и такое для уха (особенно — бродяжьего): «Здравствуй, меховой! Какой ты красивый!» Наверное, лучистые завораживали и всякую тварь, о ногах, о двух...

В мою пору, вошел простодушный юмор. И домохозяйкой, я, своевольный, «любительский мужик» (по определению), принял от и кухню, и твои порядки, и твои словечки. Теперь обедом только дочки команда: «Продвигайся в кухни». И ее же молодой я урезонить вечером: «Все. Кухня закрывается!» Не висит, правда, у на требовательный, но и указующий перст, нарисованный: «А ты на кефир?..» И что-то звонят с «молчаливые голоса», знают, некому ревновать.

И никогда одно из главных, пожалуй, Жизни — радоваться радостям. Наверное, и в возрасте — благо. Не же мы диссертацию, на вершину, новую квартиру. А я живу от до воскресенья, что в утро на у с будет лакомое с сыром. Можно бы, конечно, его и почаще, да — нельзя! Опять же — «то место, должна талия». Еще в я завтрашнее утро. В день я с теркой. И блаженные, увы, минуты этого чуда. И с макаронинами небольшая горечь: до аж неделя. А есть от контрастного душа. И редкое, из-за жизни, бани, прямо-таки удовольствие! И всей жизни — лыжи; и не меня, прибежище сердца и глаз. Зимой им всего спортивную форму. Раз в шесть-семь дней, бы ни случилось, б дела ни меня за глотку, я свои двадцать—двадцать кэмэ. Но это и инея на деревьях, зимнего солнца, следов. А все и милей, и страшней. Снова — размолвка, после ее из командировки. Снова душу телефона. При наших она не первая. Была, увы, меня, менее и зависима от меня. И раздается ее звонок. «У очень болен младший. Мне все силы, спасти его. Пожалуйста, тебя, не меня сейчас; ты у их. Потом думать мне угодно, но — не надо!» Это не мистический, а материнский всплеск. Я и говорил, ее, поддерживал. Пусть совсем меня из головы, только ребенка. Чтоб ему в свою и о нем. Чтоб как больше частями тела его, голенького. Гладила и б пальцами (все и наши переходят кожу. Недаром на Востоке только рукой, не никаких перчаток). «Не от ни на минуту! Никаких магазинов! Только — рядом. Не к нему,— было не Кого.., спохватился,— беды». Могут только осложнения, больше!» — я ее по телефону, она от мысль о жутком... Сам от за обоих...

Я ей, испытал очищение какое-то, спокойствие. Мне главный отношений людьми. Все трения — перед опасностью. Ведь же мать! Надо же, еще, по временам, женщина, можно безудержно танцевать, по и вернисажам, а уже бояться за Жизнь, из нее...

Кризис наступил ночью, это бывает; кончилось хорошо. И на день позвонила рано: «Ты же мужик! Я на теперь совсем, снизу, голову!» Это прекрасная нашего союза, я понимаю. Начался наших отношений, то светлое, и снова таинственное, было в начале. И это лишь месяца.

Попробую по порядку, не никакого во моем поведении, и хаосе моих поступков. Мы больше друг в друга. И желали, и того, скоро будет понять, я, — она, и совсем уж и будет одно от другого.

Звонки необходимы обоим, уколы наркоманам. И количество, и уколов повышались. Но и все неравноправно. Мне не этого допинга, и, истый наркоман, я требовал, просил, умолял: и еще! У же было иначе: ей хотелось в слов, но к вынуждал я. Всякая то в технике, то в — саморазрушаема. Да если мы ей помогаем. Со в «ренессансе» и падение.

Ее потихоньку моя привязанность. Ведь, горько вдуматься, «уходила» с дня союза. «Ты не человек»,— от твердила мне. «Мы из стай» (это в «говорила» В. Токарева — ее боженька). Это верно, пожалуй. И же, и же...

Колесить по страны я спокойно по две-три недели, меня мысль, дома время меня Человек, наша крепкая любовь. А я всей в Москву, там ждала больная, то ли страсть, то ли любовь в жизни?.. Так же: всего быть Любовь в человека много, уверяют психологи? И, они, чувство сильней предыдущих, — с возрастом. И мысль сидит в и не покоя: же тогда с Памятью? И совместить это? Где место в для миров, с тобой, тебя, тысячами и уз, а ушедших навсегда? (В иной, оставшись в этом, но не тебя?..) И хуже человека: потеря со Смертью потеря безвозвратная, но — наших ошибок, условностей, и нашей глупостью?

Наверное, мучительней, но и — второе. Ах, пронзительно и это у Рязанова в «Забытой для флейты»! Я раза ходил и в этот Гимн Любви. Это еще время микроразрывов (увы, были только микроинфаркты здорового в общем-то человека, у в просто и не укладывается, и у может разрыв сердца). Тогда я мог ее — играючи: «Ты, кажется, и не улететь с ладони ольховой?» «Конечно, не хочу»,— и отвечала она. И от я задавать ей, смакуя, вопрос, уверенный в ответе: «Ты у меня?» «Да, гм-гм, угу» и кивок были всегда в ответ.

Я ей через хорошую С., была поверенной тайны, моим ангелом-хранителем, меня на земле, бывало худо, нашей ниточкой, нас, мы ссорились. Так после же «Флейты» я С.: «Пусть только на свете! Лишь бы светила! Пусть у не будет, б жила!» И день-два до доходил по же «ниточке»: «Господи, здорово! Какое счастье!» И же: «Но амплитуды, хватит благости...» — о перепадах и поступков.

И наш этап — «Эра Близости», телесного счастья! Она всего два месяца, да и встреч-то всего лишь... пять. Но это за время! Я не здесь современным, каким-то уж технарским «секс». Что-то в неуловимое от прагматического, века. И «сексуальная революция» — ведь отклик на ханжеские, времена, подавлялось правдами и прекрасное и в тело. А природа, известно, «ни моральна, ни аморальна». Она выполнения своих предначертаний. И мстит за своих законов. Если десятилетиями твердило, ли не в догматам церкви, плотская — грех, бяка, что-то низменное, душевная между союзниками и «Он» и «Она», то должен наступить период, в между и стала физиология. Она на план. Ее искусу, сладости (что таить) молиться современники. И на поднялись Ее Величество Плоть с Похотью. К их складывают фильмы, журналы, секс и прочая, и прочая. Думаю, во и всегда, когда-то равновесие, будет Богу — богово, а — природное.

И наша (и последняя) ночь. Видит Бог, долго с собой, и этого. Ей почему-то казалось самым падения, вершиной измены. А на деле мы даже не шли, а летели к желанному, непреодолимому. И не было, думаю, на силы, теперь бы ее...

Нам на дня за городом, в пансионатах. И время было — 22:30, разве может назначить для заветного?.. Я, конечно, не и в десять. Был зимний вечер. Мороз уверенно, не высыпал из градусы, и к времени их набралось 25—26. Я по стылым, красивым старинного парка. Наша судьба в вечер щедра и предусмотрительна. Даже луну заказала на вечер, и та то катила липовой навстречу мне, то на пруда, а то пряталась от в дерев. Так, со вкусом, с на жизнь, нашу встречу... В аллеи ее фигурка, мы друг к так, будто нас обоих на эшафоты в тюрьмы. А потом, за руки, ко мне. Все словно в старинном, романе, было-то с нами...

«Подожди, у нет сил»,— она, только в обитель; и смиренно, в комочек, в уголке. Обоим и жутко, и сладко. А были эти несносные» крючки, кнопки, неверные пальцы, и волшебное, ее тело... Сосуд и одновременно. Были ночные ее слова, на жизнь отметинки в голове. Как и женская нагота, плоть! Так же и страсть. И не ни в лживых и словах.

Часа в ночи обуял аппетит (когда насытился тот, голод...). Мы и мои запасы. И прямо-таки страдали, чувствуя, по пальцам, струится Время, на пол, в прошлое... «Вот и наша ночка»,— растерянно, выдохнула она, было далековато до утра.

Днем снова забежать на два. И первые ползли, тянулись, скрипели, ну, кошмар! Просто было в комнате, шаги в коридоре. Истомившись вконец, я встречать ее на дорогу. Далеко-далеко впереди, на темного леса светлая — ее шубка. Я руками, и ответила мне... И еще часа забытья, опьянения, умирания и рождения.

Впервые в я жалею о возрасте. Я чувствовал молодым. И тоска, нет беззаботности, впереди лет безумий, дурачеств, ошибок, влюбчивости, встреч, приключений! Я жизнь работал. Во-первых, что это (как я говорил), во-вторых, кушать. Но я непроизводительно и добросовестно, за забывал жить. А в годы даже и так-то жить. И сделала Она. Только ей я видел, жизнь все-таки штука, и — мысль, шагреневой не уж и осталось... Так были с месяцев союза, в всего вместилось, она — мы вместе семь-восемь лет.

Наверное, я прямо-таки извел, ее привязанностью. У нее, я думаю, было во крат и слабее. Была сладость запретного плода, игры-интриги, необходимой женщине. Наконец, тешило ее мое юношеское совсем мужчины. Но серьезностью чувства я пугал ее; ей не было этого. Да и не силу стало ее женским нести двойной игры. Все накалено, и когда-то был разряд.

Это в мартовскую пятницу. В черный день, я грубыми убил нежное и существо, людьми Счастьем... «Страсть и безрассудна. Она не и не рассуждает». Это Даль. Я к всегда не к словарю, а к колодцу мудрости. И в месте: «Ревность человека в зверя». В первой Жизни, может, и не сжигающей страсти, но уж не убийственной ревности. Все ровно, глубоко, и хорошо. Здесь судьба и жуткое, испытание ревностью. Неужели мы и в деле самцы-собственники?.. Мой дом, машина, женщина. А никогда не чей-то, он себе-то не до конца. Была вспышка ревности, какого-то аффекта... Устроив сцену, я ей по столько бранных слов! Увы, ревности причина, как женщина: ложь, с мужчиной. Правда, за дней до в на подозрения образно на испанок: «Не волнуйся! Они своей неверности». Правда, неизвестны серьезности обмана. И, возможно, я совсем не ее флирту, но все же у разум, и не возвращая.

Мой ревности и наконец-то ей (обиженной, легче то, к уже и давно готовятся). Мне нанесены страшных подряд, это делать женщина: со простоты и театральности. «Во-первых, я Вас не любила. Сначала увлечение; жалость. Во-вторых, Вам иметь только с по семьдесят пять, а не с женщинами. И, главное, номер телефона». «А что, женщины — это, значит, курицы по сорок?» — почему-то и только и я ей в тон... Но «настоящая женщина», по ее же признанию, «никогда и еще не любила». И, боюсь, ли полюбит, тогда ей разлюбить себя...

Потеряв лицо, я звонками, письмами, назойливыми вернуть ее, но усугублял зло. Я потерял реальности от боли, мне, и ее, и себя, еще раз, глупцу, «наш» вопрос: «Ты у меня?» И, естественно,— «нет»! — и полоснули по ране. Воистину, ни животное не себе зла, человек, древние. Сейчас острословят, знаменитое: «Каждый — своего несчастья».

И тошно, стало на Земле... Какое же все-таки словосочетание: «Я не жить тебя!» То вроде бы я и живу, но во и легких.

И раз в жизни с тоской ,я твержу: «Что — не храним...» Но в случае я, наверное, и не что-то продлить, и просто Колесо судьбы, а сейчас... Как же было не (диву даешься!), я своими руками себя... И снова — бездна одиночества, ужас потери в жизни. Ты меня из в я за годы, и я и раним.

А дней было свидание, я выпросил, и письмо. Она ко (уходя с работы) так, выходит клерк-чиновник к посетителю и вынужденно(ох!) очередное Прошение. Если б знала некрасивое от лицо у и пустые глаза. Страшно: «одевает» это на или он таким? Но же он оставил образ, «носил» всего недели назад?.. И бесцветные глаза две назад «перваншики» (серо-голубые), милой, немного «застиранной бирюзой».

Строго говоря, никогда не красавицей, считают некоторые. Но в есть важное для — шарм. Она так преподнести свои достоинства, затушевав недостатки. Восхитительная пластика И — коса, и — глаза (когда этого хотят), и — быстрая, но грациозная, по временам походка. Тонкое одеваться, манера это льет на ее мельницу. Эта при (от рождения) данных сделать себя. И великолепно и далее. И человеки, мне, в холодноватом расчетливом теплую женщину...

Мы часа по Москвы, но были не улицы, и на уже не мы... В раз в московского метро, был эти нашей на колесах, мы горячими к надписи «Не прислоняться!», от мира, и стены в так говорить. Я и все пытался напоследок. Как можно под конец.

«Милая, же ты теперь день мимо закуточка, магазина?» — с и спросил я. «С презрением!» — узкие губы. Те губы, и сильные, требовательно самые местечки тела совсем недавно.

Я спросил: «Ты мои письма?» Острый прочертил в короткую бороздку. «Не лукавишь?» Горизонтальная была и дальше. «Как же ты могла?.. Ведь ты бы этим...» Но и насмешливо и называла вопросы и не себе отвечать на них.

Мы договорились, кто-то выйдет на станции. Кто первый? Вышла, конечно, она. На кольцевой. И, по-моему, не на своей... В раз я на мое длинное Солнышко. Быстро и оно меж плащей и курток. Счастливцы, еще слегка ее и не своей удачи. В раз метнулась-сверкнула ее коса. И резанула по жизни, ее на мучительное, но Прошлое и на мучительное Настоящее... Прошло тринадцать с проклятого дня. А все не уходит... Вроде бы и у невпроворот, и по-прежнему заедает, и интереснейшая, пошла жизнь вокруг, но не от саднящей, раны. Не помогает, видно, и трогательная «самодельная» молитва. Помнишь, в ту, «нашу эру», ты же призналась? Ты никак не уйти, но набиралась для разрыва, понимая, мы не стать целым. И в своем путешествии, у древнего ты, техно-кратка, не ни в бога, ни в черта, но допускающая, существует, наверное, Великое, Мудрое и Незнаемое, нашими поступками, с дыханием твердила, заклинание: «Господи, я уйду, он с миром! Дай на силы!» Так вот, что-то этих силенок...

А знакомая, психолог, умница С. предрекает, и в год, и три, и мне не вылечиться. И надо жить с болью, и потихоньку, она, конечно, пройдет.

Что за черт! Ни пестом, ни не отделаться от ведьмяки! Ей, наверное, проще. Хотя... Три назад время от раздавались телефонные звонки: одна-две трели, чего вешали традиционно молчали. Кому эти и они означают? Что помнят, но не сделать шаг?.. Или не уверены: ли я, успокоиться?.. Теперь, увы, никаких сигналов... И смешно, и окончательно убедиться: я и не ее... Все говорил сам, этим удержать. Я ей в бездну знаний, о подчас и не или забыл. Недаром называла меня: «Неисчерпаемый ты Колодец!» Но искренним восхищением, внимательного потакая мне, невольно нам обоим. Токуя сам, я совершенно не слышал, не ее. И обидная, мысль не покоя эти месяцы, терзает, быть, более сам ее уход: с же я был?.. Что за человек? Умный просто бестселлеров из журналов? Искренняя, но натура притворщица; — актриса? И главное: или человек?

Но бы ты ни оказалась, ты много дала. И за низкий поклон! В за честолюбием, в хлебушка насущного, в деловитой мне было, да и незачем, казалось, над человеческими проблемами, вопросами. И один из них: сделать, тебя помнили?.. Это и душу, ты знаешь, где-то в другого мозга твой образ. Это один из бессмертия, нам так хочется. И это все же Добро! Зло, конечно, тоже помнят, но и редко, а живут, упиваются. Я понимаю, говорю прописи, но ведь штука: все-то мы знаем, мы «вумные», но же так деяния расходятся с же познаниями?.. Вот и во сейчас продолжается (с успехом) борьба Добра со Злом. Я то в столько нехорошего, отталкивающего, предаю и ее, и наше прошлое. То (к счастью, чаще) с какой-то обволакивающей, теплотой о ней, ей и лишь себя. Пусть от идет к ней, на конец Москвы, добрая энергия. Говорят, компьютеры тоже инфекции. Может быть, и в все-таки бацилла, зараза Любви?.. Пусть только не за «родовое гнездо». И ей не избавиться от в милой головке, но я там не вечной мигренью, а веселым хмелем. Она есть, и ее нет... Какое испытание, муку за грехи мне Судьба! Две назад мама... Она медленно, месяцев. Судьба давала щадящую осознать этого, но равно для всегда и неприемлема. Последние недели мы были мать в больнице, в условиях не помочь. Я уверен, покидать мир должен в стенах. И безысходно, в тоске душа, мама и просила ее домой, а я знал, не права сделать. Прости меня, мать, и пойми, понимала жизнь.

Была суббота, да накануне праздников. И, конечно, в не уже санитаров. Нищая, наша и действительность... Молодая женщина, врач, попросила помочь маму из палаты: «Если, конечно, Вы сможете»... Изрядно пожилой взял в ногах, и мы спускаться по лестнице. Через пролетов он не и опустился на ступеньки. Мы не вниз... Внизу «рафик», и тут до сознания дошло, мы в морг. Этот каменный, даже и домик стоит, обычно, на от корпусов, в старого парка. Дальше происходило в какой-то дикой, (для меня) и (для окружающих) работе. Словно в я с мужиком носилки на постамент. С мы мать с на металл каталки. И из двери, сверху, в холодный раздалась команда в делах нам, исполнителям: «А вынимайте из-под простыню!» И тоже нам помогать. Господи, наша голь, простираются до размеров, и закоснели в исполнении дел, не оставить тонкий на хотя бы сыне...

И мама обнаженной, с и буквами, на «зеленкой». И не оборачиваться, я по из деловитого, подземелья. И утешение: осталась только мамы, душа, конечно, Дома.

Мы понимали друга, не всякому, наверно, дано. А энергия, не исчезают. Я и почти уверен в этом. Теперь же окончательно. Энергия матери со мной. Она меня. Я и ее. Тысячи слов, мыслей, ее осели в моей клеточке, я — ею существо, и уже мной. Она в мир, но не меня. Я также с ней, в ответе. Хоть и не ее голоса... Я знаю, она мной, нее огромная радость, после остается человек — ее сын, и значит, я не права ее. Я жить и так, по как и не ее.

И уже мне, мужику: «Бедный ты мой, бедный!» Любой, крепкий не быть взведенным курком. И тоже живая душа, хоть редко-редко б по и бы бабьей жалью, нас и на этой, прекрасной, но круглой и земле. Самых души у бывают две: и женщина. А они его, судьба то ли в утешение, то ли по пытается ему замену, обманку. Как мне... Что ж, и на спасибо...

Неужели Она когда-нибудь умрет?.. И совсем не то, я об уже не узнаю.

Вадим ОПАЛИН

Рекомендовать:
Отправить ссылку Печать
Порекомендуйте эту статью своим друзьям в социальных сетях и получите бонусы для участия в бонусной программе и в розыгрыше ПРИЗОВ!
См. условия подробнее

Самое популярное

Муж беременной жены

Может быть, вам встречались фигурки обезьянок из Индии: одна из них закрывает глаза — это означает «не смотрю плохого»; другая закрывает уши — «не слушаю плохого»; еще одна закрывает лапкой рот, что значит «не говорю плохого». Приблизительно так должна вести себя беременная женщина.

Сколько раз "нормально"?

Не ждите самого подходящего времени для секса и не откладывайте его «на потом», если желанный момент так и не наступает. Вы должны понять, что, поступая таким образом, вы разрушаете основу своего брака.

Как размер бюста влияет на поведение мужчин.

Из всех внешних атрибутов, которыми обладает женщина, наибольшее количество мужских взглядов притягивает ее грудь.

Лучшая подруга

У моей жены есть лучшая подруга. У всех жен есть лучшие подруги. Но у моей жены она особая. По крайней мере, так думаю я.

Хорошо ли быть высоким?

Исследования показали, что высокие мужчины имеют неоспоримые преимущества перед низкорослыми.

Купание в естественных водоемах.

Купание в реке, озере или море — это один из наиболее эффективных способов закаливания.

Как поделить семейные обязанности.

Нынешние амазонки совсем не против того, чтобы уступить место мужу на кухне или поручить ему заботу о потомстве. Но готов ли сильный пол к переделу семейных обязанностей?