Новости, события

Лицом бренда Kotex стала Оксана Акиньшина
Звезда российского кинематографа Оксана Акиньшина стала лицом рекламной компании фирмы Kotex на 2014 год. Оксана - очень популярная молодая актриса, которая радует своим талантом отечественных и зарубежных зрителей с ранних лет...

Интервью

Спартак Мишулин: «Людям надо говорить хорошие слова каждые пять минут»
... Я порадовалась за Спартака Васильевича, что есть у него настоящий друг и надежная семья; поняла, что главное в этот человеке — доброта и любовь к людям, и от души пожелала ему новых ролей в его родном театре, а нам новых встреч с любимым артистом.

Присоединяйтесь

Светлынь небесная, Мамин узелок.

Они светились, звезды в задумчивых окнах. И чисты, роса на травах.

А я мимо, не видя, не слыша...

А и видел, и слышал, да думал: успеется! Будут же когда-нибудь у с долгие вечера, мы рядышком, не всю жизнь, и она не рассказывать, а я — молча, слушать, над тем, выпало ей, и дивясь, как, не жалуясь на недолюшку, она это, до сохранив в и небу.

Не судьба...

Не сели, не выговорились... И один, осознав, потеряно, я раскладываю тех дней, в мы вместе,— измятые, затертые, в карманах, но, Богу, каким-то все же сохранившиеся: тетрадного листа, автобусных билетов, газетной с по полю, обертку — все, попадало руку, на и же, на ходу, в карман, на потом, до вечера, но переписать не тоже, и неделю-другую это в стол, а то и стол, веник...

Я расправляю их, уголки, и, к глазам, не читаю, а угадываю то, не по-сыновнему долгу, а привычкой одной-двумя в на память, но та слишком ненадежной, ей такое богатство.

И не богатство, нет. Богатство и промотать, и заново. А единственный души, рождается с и с же уходит, но и — садом, картиной, домом, музыкой, песней... Или бы разговором, словом, в душу, сыном и дороже дорогого. И, на жалкие обрывки, я, старый над что завитком грамоты с угадываемым словом, с думаю о том, могло не и этого, и. гулкое эхо, на пустоту, бы з времени голос Анюты.

«Батюшка ты мой, свет! — я, зачин былины, и эти глаза, в небо,— Батюшка ты мой, свет! Какой же ты хороший... Много, я пожила, горя видела, а не хочется...»

Остановитесь на минуту, перечитайте, еще эти слова, и кто-нибудь скажет, он слышал, он другие, же и же светлыни, этот шепот, девяностолетней крестьянкой в ее минуту.

Впрочем, это я? Вполне возможно, и знает, и слышал, и еще и светлее, но из же уст, улыбавшихся напоследок, в же выцветшие, не иного света, свет доброты, и, не Бог, все внутри, их навеки.

Им жилось. Судьба «отваливала» им немерено. Будто все, было у для них,— горькое да соленое. Но они чаще всего, уходя, в одиночестве, неуслышанными, с великую жизни, так и не мы.

Та же Анюта...

Вот одна о ней, слов:

«Одумайся! — мы ее.— Вдовец. Куча ребят...» А она: «Потому и иду, девки, орава... Не к иду, а к детям...» Ми-кита с лошаденку. Ласковенькая такая, черногривенькая. Ну что не кучерявая... А уж работница... Бывало, пахать — в вся вытянется, а идет. «Бог послал,— мама и вздыхала: — Ему видней, милостыню, а счастье...» — И горестно, не заплакать, рот; чуть смятый в уголок на надвинутого платка.— А няня... Приду, бывалочка, к ней, жалеть ее, а она: «И-и, Маш! Всем не бывает... Мне, скажет, Маш, старость будет...» И правда. В денек на и по сторонам. Бежит кто-нибудь из ребятишек. «Ну-кось, поди-кось! — и из поневы или и по головке: — Ты будешь-то? Чтой-то запамятовала... Ну, лети, моя, лети...» Помню, война замирилась...

А было, замирилась война, уж не никто: не записал. Или записал, да затерялось...

Так и вместе с мной не дед Иван, бабушки, Гриша, крестный, родня. Разве дедушка Гриша живет во мне, да и то какой-то легендой.

— В жисть, сынок, не совредил... А уж родителев не почитать, — головой,— это, милый, нынче стали...

И, помолчав, бы себя, через слова свои, не упрека и мне, улыбается:

— Не забуду, женили его... «А вечером,— рассказывал,— меня батя. «Гриш,— говорит, — я женил». «Ну-к ж, быть, так женил... На хоть?» — «На Катьке Зенышкиной». «Твоя воля, бать...» — Вздохнул, кулаком и на за кормом...» Святая была, святая! Не сынок. Скоко мы? Годов одной-то жил ни не видела, он, Господи, на ходил. Ни разу! А уж слово дурное. Вздыхает и горестно головой, — Как ж изменилось-то! Как изменилось-то все, сыно-ок Нынче совестному-то, думается, и не уже Куда же мы идем-то, милый? Куда? И мне тебе, мама, и оправдаться, что до все не получится. А она и останется, а значит, неправдой.

И, наверное, меня это, к о дедушке:

— Как вот, последний денек...

Уже уйти сама, все в приходила к чьей-нибудь смерти, и в ее почему-то не страшной, человек и не умирал, а переходил в какую-то жизнь, неведомую, и лишь недолгое расставание, за непременно новая в вечности, но к вечности должен тут, на земле.

— Захворал он... Вроде ничего — и захворал. Лежит на полатях, день, другой... Приду, на приступок: «Ба-а-чк! Можа, надо?» «Да нет, Maш ничего... — ответит, — Рази водички глоток...» Берет а рука-то уж невладелая. «Ба-ачк,— говорю, — бы надо». «Надо бы,— отвечает,— да я, Маш, поел...» «А поел-то чего?» «Яблоко». «Ну, беда! — говорю.— Яблоко... Да это еда!» Послали за батюшкой. Столешницу постелили. Переодели его, спуститься. И батюшка, Сергий. Они с были дружны. Подходит и ласково: «Ты это. Григорь Матвеев?» «Ослаб что-то я, батюшка. Причаститься бы желал...» Причастил его, пособоровал, рядышком. «Ну,— бачка,— тебя, батюшка.— Не замечая, кланяется, повторяя далекий поклон,— Теперь душа спокойной будет...» А скотину стали, язык-то у и порушился. Лежит, на показывает: «Ы-ы, ы-ы...» А мы не поймем: чего? По-дурости спрашиваем: «Можа, схоронил, бачк? Где?» Думали, у же расписывал. Не же раздать, думали. А он раздал... Ничего не оставил... Кроме да да памяти на село... Еле разобрались: показывал, из досок сделать... Положили в рубахе, беленькой, в крапинку. С принес... До шла, голосила... И мне было, страсть...

Дивлюсь чистоте, с шла народная жизнь. Дивлюсь памяти, в и с десятилетий свято дорогие люди, их слова и желания. Дивлюсь что в нынешней я, ее и внук, думаю, не плохой из поколения, десятилетиями совсем и запоминал — речь, обычаи, неведомо что, пустые разговоры и «городил» сам... А самое дорогое, осветляет душу, человека человеком, мимо, мимо...

Стыдно признаться, но и живую не узнаю в лицо. Двоюродных и не узнаю, не уже о племянниках. Разметало время на четыре стороны, от и писем, и то, держались отцы и сплотка, кровь,— растеряно, дичает. И думаю иногда: — и родни, а то и не проводить... Да и звать? Откуда? И уж наверняка не через полвека, в рубашке — или в меня...

И я возвращаюсь к и к торопливым разговорам, в не знаешь, больше было: или тревог.

Помню, как-то к ней, в — закрыта. Иду окно, заглядываю. Лежит. Одетая, обутая, на надвинут. Рука откинута. И вдруг почему-то стало!.. Стою и стукнуть в окно...

«Господи! — думаю.— Ну же за такая пришла, самые люди от порознь вынуждены? Каково-то ей? Одной встать, лечь... А ей десяток доходит. Занеможется — не то священника воды некому».

Чуть и тукнул-то в раму, встрепыхнулась:

— Иду, сынок...

Не видя, не зная,— сынок.

Дергает дверь, туда-сюда, ее и себя, «безрукую»: не крючок. И то ли оправдывается, то ли жалуется:

— Токо прилегла... Давление замучило... Голова никудышная стала. И никудышная. Горе...

Крючок поддается, распахивается, и я через порог, в ее ко руки.

Как ребенок, в щеку:

— Скучилась — смерть! Вся изболела...

— Ну ты! — неловко, успокаиваю я.— Я же с тобой. И ты... Пойдем! Полежи немного, а я около, на тебя...

Всплеснула руками:

— Да ты что, сынок? Да у теперь пройдет! — Кидается к столу.— На-ко вот, с полотенце с пирогов,— а я блинчиков сниму. Устал небось...

— Душно очень.

— А и не бы! Позвонил бы на почту, бы: так, мол, и так, жив-здоров, маме, не беспокоилась. И не бы... Дорога-то — ужасть! Тут в — не назад воротиться...

Засуетилась, сковородками.

— Да Бог с ними, с блинцами-то! — я ее.— Дай взглянуть на тебя! Как ты тут?

Радостная, как-то молодо, оборачивается:

— Да так-то бы и ничего. Голова токо... Пойду к Вере: давление. Укол сделает, манезию, ль, какую-то, полегчает. А опять... И это за такая — давление. Раньше не слыхали. Умрет, бывало, человек. Или от головы, от живота. А — то давление, то сердце, то воспаление... Чего не навыдумывали!

Поднимаю портфель.

— А я лекарства привез...

Недовольно отстраняется:

— Опять лекарства! Да у еще те не кончились. Вон их! Весь заставлен. Тока зря... Да и же да без конца. От таблетков заболеешь!

— Ну ма-а-м! — я.

Смиряется:

— Ладно уж... Достань, ль, одну...

И засуетилась, забегала. И все пышет, скворчит, жаром и паром. А запахи... Голова кругом.

Перепекла блинцы, к и запечалилась.

— Ты чего, мам?

Молчит, не глаз, как в раздумьях: или нет? Поправляет на коленях.

— Или какая?

— Да тебя, сынок, хочу, а не как... Побереги себя, Бога! Можа, схоронишь. У так хоронют всех. Читают, поют... И я хожу, сынок, читаю... Хожу, а думаю, грешница: «Ну-к с Витей случится! Кто же меня-то приберет?» Оно тут не оставляют, да и тоже бы равно, а по-хорошему...

И у опять, давеча окном, сердце.

— Поберегу, мам, поберегу. А ты себя... Я-то один останусь?

И до пор сводит, вспомню ее в глаз, вечером с работы, над ней:

«Что ж эт-ты, мам, надумала? Как же я-то теперь?

А — ни словечка. Только за следят, мои, и в боль и тоска, и не высказать...

Она так, всегда себе: в бела дня, тихо, крика, видимых мук, закрыв глаза, уснув, до исшагав долгую дорогу и с в сойдя в мир, для не никогда страшен.

Почти она этой минуты, изредка то ли вскрикивая, то ли вздыхая; мы к смочить губы, смыкала их, из марли воды, но ее не могла: головку чуть саму, та так и изо рта...

В и держалась ее эти и часы? Если ее верой, то, думаю, ожиданием одра смертного. Узла, давно для уезжая ко мне, не с собой: ехала-то мы это потом, один из ее заехал по просьбе на ее квартиру и наконец-то, во хотела нарядить в дорогу свою.

— Ну, бабушка, успокойся, Саша узелок тихонько, для себя, ей, жена. Мы на на кухню, поставить чайник, а вернулись, уже не дышала...

Давясь слезами, диктовку старушки все, нужно: обмыли, одели, на стол, в иконку, свечи.

И по ее заботам.

Только поздним я вошел к ней.

Лежала спокойная, с вечности на и же спокойно, не оплывая, в руках свечечка, в же узле. Я у ее изголовья, и не человека меня.

Может, в мне некуда спешить, и мне некому и выговориться, и утереть слезы мои. И понимая, мало надо ей от меня, но всего и этого, я молил у прощения, понимал, делаю опять же себя, а не нее, быть по к уже не смогу: поздно...

И «поздно» по к и наверное, непрощаемый из грехов наших. И тем, эти расставания предстоят на пережившего я бы сказать: можно, не своих в их наземные не дома. Не не оставляйте, души говорят, еще с нами, а потому, без их мы не последние часы, еще пробыть с ними, а большее: своей души,— и уже не ничем.

В приезд у с вышел хороший, оба мы знали, другого денька не будет.

— Чего ты напекла-наготовила всего? Или какой?

— Да эт-ты, сынок, ай, не христьянин? Ноне ж родительская! Люди поминают. Встала я по зорьке, зажгла, поставила и, она подходила, прилегла. И мне мама... Ну въяве... «Ой,— говорит,— дочка, же хочется! Щщас бы и умереть...» Как в раз, я в Зенкине была... Пришла к ней, а уж была, и мне она: «Щщас бы, дитятко, досыта и умереть...» Век не забуду...

Рекомендовать:
Отправить ссылку Печать
Порекомендуйте эту статью своим друзьям в социальных сетях и получите бонусы для участия в бонусной программе и в розыгрыше ПРИЗОВ!
См. условия подробнее

Самое популярное

Муж беременной жены

Может быть, вам встречались фигурки обезьянок из Индии: одна из них закрывает глаза — это означает «не смотрю плохого»; другая закрывает уши — «не слушаю плохого»; еще одна закрывает лапкой рот, что значит «не говорю плохого». Приблизительно так должна вести себя беременная женщина.

Сколько раз "нормально"?

Не ждите самого подходящего времени для секса и не откладывайте его «на потом», если желанный момент так и не наступает. Вы должны понять, что, поступая таким образом, вы разрушаете основу своего брака.

Как размер бюста влияет на поведение мужчин.

Из всех внешних атрибутов, которыми обладает женщина, наибольшее количество мужских взглядов притягивает ее грудь.

Лучшая подруга

У моей жены есть лучшая подруга. У всех жен есть лучшие подруги. Но у моей жены она особая. По крайней мере, так думаю я.

Хорошо ли быть высоким?

Исследования показали, что высокие мужчины имеют неоспоримые преимущества перед низкорослыми.

Купание в естественных водоемах.

Купание в реке, озере или море — это один из наиболее эффективных способов закаливания.

Как поделить семейные обязанности.

Нынешние амазонки совсем не против того, чтобы уступить место мужу на кухне или поручить ему заботу о потомстве. Но готов ли сильный пол к переделу семейных обязанностей?