Интервью

Клара Новикова: "Для меня нет запретных тем"

Раньше мне казалось, что, если целый вечер выступает один артист разговорного жанра,— это скучновато. Но на концерте Клары Новиковой убедилась, насколько была не права. Как она умеет общаться с залом! Да и зал, казалось, превратился в единое целое, внимал артистке, затаив дыхание. И смеялся, просто до изнеможения.

Оказывается...

Наука и спорт

Высокие достижения спортсмена зависят не только от физической формы, но и от того, как он экипирован. Спортсмен может и не знать, сколько всяких ноу-хау вложено в его победу.

Присоединяйтесь

• RSS

«И ВЕЧНЫЙ ЗОЛОТОЙ ВЕНЕЦ»

В избе тепло. Старинная деревянная икона божьей матери в отсвете лампадки. Горячая печь пахнет топленым молоком. Широкое окно кухни пропускает утренний свет облачного зимнего дня. На лавке за столом сижу я, двухгодовалый ребенок, а передо мной мастюжка с пшенной кашей и размоченный черный сухарь (так я себе представляю этот момент по рассказам матери).

А мать припала на колени перед образом и, перекрестившись троекратно, промолвила: «Дай бог часу доброго и от малости сытости». Так полагалось, когда отнимали ребенка от груди. И было важно в этом суровом мире, чтоб «от малости сытости». И было это в глухой мещерской деревне. И была война. Год сорок третий.

А пшенная каша и черный сухарь появились у меня так. Стояли в Шатуре солдаты перед отправкой на фронт. И рязанские бабы поехали к ним, везя со своих хлеборобных краев им в мешках крупу да сухари. Приехали в Шатуру, а их уже отправили на передовую. И пришлось бабам ехать назад, меняя по проезжим деревням хлеб на что придется. Остановились они и в соседней деревне. У маминой сестры. Та, узнав, что на что меняют, бросилась к матери: знала, что хлеба у нас нет. Вбежав в избу, еле продышалась:

— Паша, пшена надоть? — Как же не надоть!

— Беги ко мне. Бабы рязанские меняют. Захвати платье, какое получше. Да беги, пока не ушли. Скорея!

Мать к сундуку. Выхватила лучший свой зеленый сарафан, подаренный мужем, в охапку да бежать!

Успела. Выменяла. Так я всю зиму был сыт.

Деревня моя, старинная моя Петряиха, из некрашеных серых и черных изб, крытых тесом и щепой, лежала средь полей Мещерской низины, крохотная, низкая, под огромным колоколом нежнейшего, в кудрях белоснежных облаков, неба. Летом небо загораживали столетние ветлы, массивно, грузно возвышавшиеся надо всей деревней, так что домов под ними издали и видно не было.

В середине деревни, за гумнами глинище — пруд для нас, ребятни, полный тритонов и пиявок, мелкий желтый и теплый. За ним — окруженный полем островок леса. Тоже наше место. Не заблудиться, а земляники — сколько хочешь. И не по одной, там да сям, а сплошными пестро-красными грудами, облитыми ароматным солнцем. Ну разве не благодать? Оканчивалось поле высоким старинным лесом, называемым Завальем, или Чертовым Завалом. Сюда страшно ходить, потому что здесь водятся черти.

С западного конца деревни шла дорога, разделявшая Завалье И Загорье (или Подзагорье). С одной стороны, заросли черники, с другой — грибовные места. С юга за нивами, называемыми Первомайскими, начинался Анфиловский лес и Поток, лиственные леса с покосными лугами. Сюда гоняли коров на полдни и мать ходила за рыжиками.

Во всех лесах было много болот и родников. Летом на Троицын день молодые девушки, одевшись в темное и покрывшись белыми платочками (не зря так: белый платочек — это чистый, белый ручеек), уходили с лопатами, мотыгами, ведрами к родникам чистить их. . Шутки, озорничанье, веселье. Тепло, влажно, пряно. Очистить родник — избавить деревню от злых духов. Вытаскивали тину, прокладывали ручейки. В разгар лета, в жару, когда возвращались из леса с полной берестяной набиркой ягод, пересыхало горло, нить хотелось — шли все к очищенным, святым лесным родникам, становились на колени и пили прямо ртом. Вода, как слезка, чистая, только что рожденная.

А за всеми этими полями, лесами, дубравами и рощами разбросаны так и сяк деревни. Большие и маленькие. Драчливые и мирные. Песельницы и плясуньи. Но такие же старинные, исконно русские, близкие до слез, до отчаяния, как и родная моя, оставленная мной на произвол судьбы, деревня Петряиха...

В моем доме жили: в первую очередь я, Сергунька, потом мой брат Колюшка, на три года старше меня, а потом моя мать и бабушка, которую все мы, в том числе и мать, звали мачка. Не знаю, откуда произошло это название. Вероятнее всего, от «матушка». Но не от «мачеха». Это уж точно. Очень ласково звали друг друга в нашей деревне: няня Параша, крестная Лиза, крестный Петя (звучало как «хресна Лиза», «хресный Петя»), братец Лексей (коль брат), сестрица Авдотья (коль сестра или золовка), матушка, папаня (мать и отца), а малышей не иначе как Симочка, Нюрочка, Мишенька. Правда, и прозвища были — тут уж как придется. Их давали и соседи, и свои, родные, по неосторожности. Например: дамочка, цветок, хаханка.

Мачка про себя говорила: «Если бы меня подучить, я была бы, как Хрунзе» (так у нее Фрунзе получалось). Она гладила меня по головке и сулила мне жизнь приметную. «Счастья вам,— Говорила она мне и Колюшке,— от земли до нёба, и вечный золотой венец!»

Когда подрос, попросил маму:

— Мама, расскажи мне от отце!

— Отец-то? Хороший был у вас отец. Детей любил. Старшие-то Лиза с Шурой помнят его. а тебе-то всего семь месяцев было, когда его забрали на войну. А как он плакал, уходя! Не хотел с вами расставаться. Любил вас очень. Бывало, пойдет с Лизой в лес, отойдет от нее за куст, повесит на елку печенье, конфеты и зовет: «Лиза, Лиза, иди сюда, смотри-ка что тут?» Та догадывается: «Это, наверное, ты повесил?» А он божится: «Не я!» Что смеху-то было потом.

Пил редко — бригадиром у плотников был. Бывало, скажет: плотники-то мои напьются, я вещи их стерегу, а если и я напьюсь — что тогда будет?

Никогда без гостинцев домой не преходил. Из плотников обязательно что-нибудь из одежды привезет: или платок, или кофту, или костюмчик Шуре.

Мать свою никогда не обижал. Режет хлеб — самый мягкий кусок ей.

А какие письма с войны писал! Чтобы все учились, говорил. Ученому везде дорога. И мне завещал: выучи детей. Я и стараюсь. Двоих вот в институте учу, теперь вас. Пожить бы только, поставить вас с Колюшкой на ноги: хоть бы научить вас, пока жива, читать-писать, чтобы вы, к примеру, ехали на поезде — название станции могли прочесть.

А как на фронт отец уходил, поцеловал вас, детей, а мне сказал: «Теперь я от вас отрезанный кусок. Жалко мне вас, не знаю как. Может, свидимся. Неужели не свидимся?»

Не свиделись...

В это же примерно время, лет шести, стал я связывать мысли о том, что у других есть отцы и есть маленькие дети, а у меня нет отца и нет младших братьев и сестер. Я, казалось, обижен. Ведь дом наш не обновлялся, а все косился на бок, мешки с картошкой с огорода таскала мать одна, баранок у нас никогда не было, и нам некого было встречать из плотников с большими кулями пшенной крупы и конфетами-подушечками. Все это было ненормально...

Это были первые заботы в моей жизни. И заботы нелегкие. Как было вместить в свое сознание, что отец погиб на какой-то войне и больше никогда-никогда не увидит меня, своего родного и горячо любящего его сына? Ах как я любил своего несуществующего отца! Никого, наверное, я не любил так, как папу. Я его любил так же сильно, так же беззаветно, как маму. Если бы меня спросили, чего не хватает мне в жизни, я бы ответил: отца. Если бы меня спросили, что для меня высшее богатство жизни, я бы ответил: мама.

Мама и мой деревенский дом — первый из миров, который мне надлежало познать на Земле.

В деревнях у каждого дома свое лицо. Ни одни наличники не увидишь у других. Ни одни конезьки. Ни одни крылечки. У каждого свой узор. В нашем доме наличники были такие замысловатые, будто резчик рисовался перед своими деревенскими: а вот это видели? а еще вот как могу; а такой узор вам снился? а такую завитушку кто-нибудь может выдумать? Такие в моем доме наличники. И я глядел на них и важничал, и выхвалялся своим отцом, который мог все это так сделать.

Дом наш был основательный. Перво-наперво — передняя половина. В три окна и одно боковое. Разгорожена на две части перегородкой. Красный угол в бумажных цветах, с лампадкой. Пол в половиках цветных, домотканых. Дубовый стол и шкаф резной, самодельный. Кровати тоже самодельные, деревянные с вырезными кубиками на углах.

В кузне, как войти из сеней, сбоку, у двери справа — русская печь, человек десять уляжется. С полатями — деревянным настилом от печки до стены. С деревянной лестницей на печку.

О печке — особый разговор. Нигде так русский человек не любил побыть, как на печке. И поспать здесь воля, и думается здесь по-особому, и все-то кругом теплое — и тихо, и пахуче, и покойно. Такого покойного состояния, такого удовлетворения всех мышц нигде не получишь. Век не слезал бы. А зимой и подавно. Странно подумать, что в двух метрах, за стеной, и холодно, и ветрено, и неуютно. А тут кирпичики теплые, в связках лук да чеснок, да сушеные грибы, кули с крупой да черными сухарями, валенки, сухие дрова, смоляные лучины для разжиги, все теплое, приятное. И нет тебе дела ни до вьюги, ни до мороза. Поет себе печная труба за заслонкой, уносит твои мечты за высокие горы, за далекие долы, и так-то сладко, так-то безотчетно прекрасно, что и слов нет выразить, а уж если рядом кошка гостей намывает, то и вообще полное удовлетворение.

С другой стороны от входа в кухню стояла лавка, на которую ставили ведра с водой. Рядом ушат. Тоже для воды. На лавку садились гости, пришедшие «на минутку». Был еще кухонный стол, преогромный, лавки и тоже образа. На кухне, как правило, повседневная жизнь.

На кухне, слева от двери, были две приступки и дверь на так называемую вышку. Это запретное для нас, малышей, место было самым привлекательным во всем доме. (Нет, пожалуй, к удивительным и привлекательным местам дома стоит еще отнести и потолок (чердак) — это, своего рода, музей старины.) Вышка говорила о богатстве дома. Здесь были сундуки, короба, висели шубы, масса узелков со всякой всячиной. В одной стене вышки было прорублено маленькое окошко. От окошка на вышке таинственный полусвет. Одному здесь было до жути интересно.

Как выйти из кухни, были сени. Налево в сенях — спуск по ступенькам и выход на крыльцо, а с другой стороны, прежде чем спуститься во двор, жернова. Одни каменные, другие деревянные. Мука мололась, как правило, перед праздником. И радостно, что праздник-то скоро, что есть такая праздничная работа: крутить жернова, что весело на душе, и деть себя от радости не знаешь куда, и мир-то кажется таким прекрасным, что прекраснее и выдумать ничего нельзя.

Пройдя мимо жерновов, увидишь амбар, вдоль амбара — ступеньки в хлев и двор. Двор крытый, для телеги, саней, дров и разной утвари. Вымощен деревянными брусьями. Ворота в две створки, чтобы лошадь смогла проехать. (В мое время лошади, конечно, уже не было, но постройка говорила, что некогда здесь стучали копыта.) Хлевов было несколько. Большой — для коровы, маленькие — для овец, свиньи, теленка. А над хлевами был сеновал, мы его называли сушило: «Полезем спать на сушило?» Спалось здесь, на сене, за милую душу.

Красиво спать на сушиле! Вечером залезешь туда, откроешь дверку в огород: на тебя сырость и зябкость, чистота и покой; месяц висит, будто стеклышко, и бездна неба, и звезды, и тишина! А вдалеке, в сплошной темени слышишь — гармошка раскрашивает звуками вечерний покой; раздаются девичьи и ребячьи голоса, визги, говор, смех. Нежный, спокойный девичий голос усмирит гармошку, запоет, что на сердце лежит:

Я страдала, страдать буду

Век залетку не забуду;

Твои глаза черней моих,

Ох, залетка, отдай мне их!

Пересыпаются в гармошке звуки. Возьмут верх голоса парней. Поют под девичьи смех-крики. Но разве выспорить первенство у девчат? Вот снова перебили парней девичьи частушки... На сердце радость и тоска: когда, ну когда вырасту?

...Утром, чуть свет, над деревенскими огородами туман. Редкая птица просвищет одиноко, и в этой сумеречной бескрайней тишине вдруг пастушья труба. Начинает глубоко, от земли, забирает все выше и выше, выводит чистую, печальную мелодию и умолкает где-то далеко. Дальнее пощелкивание кнута. Свежий брех собаки. Первое мычанье одиноких коров, потревоженных в хлевах и выгнанных на неуютную, туманную, мокрую улицу. И над всем этим полетит снова песня трубы, куда-то зовет тебя чистым, небесным голосом, что-то хочется такое, что невозможно высказать, куда-то хочется полететь.

Голоса переговаривающихся, здоровающихся, узнающих о здоровье друг друга да о предстоящих на сегодня делах баб эхом раздаются в сыром воздухе... Хлопнет дверь, звякнет коса, загудят басистые, едва пробуженные голоса мужиков. От одного дома к другому. И вот уже вся улица в топоте и басе — идут косцы на покос, на дальний луг. А там зазвенели ведра, заскрипели журавли, закудахтали куры, заковыляли к пруду покрякивающие утки — началось утро!

Есть ли в деревне праздник больший, чем баня! Она стоит поодаль от дома, почти на гумне, под корявой трехствольной яблоней. Когда бы ни проходил мимо нее, все думаешь: а тут свершается чудо, а тут пахнет так, как нигде, а тут спрятано такое счастье, что ни в сказке сказать, ни пером описать. И проходить-то мимо нее несказанно, а уж быть в ней и того пуще.

В маленькое оконце льет вечерний свет. Будто березовая роща, палимая сухим солнцем, вбежала в баньку. Жарко! А мать ковшиком, да на камушки! Ах! Невозможно! И то веничком, то мочалкой, острой, липовой, то ладошкой, а ладонь у матери широкая, большая, с жесткой и корявой кожей, да по спинке, да по попке, да по ножкам, да по животу! Мама! А мама возьмет ковшик да легкой водой на головку:

С гуся вода,

Болезни, худоба!

Вода вниз, Сереженька кверху!

Да другой ковшик, да еще. Вода льется по глазам, носу и рту, и хочешь крикнуть: «Мама!» А вода не дает! И только фыркаешь, глотаешь воду и готов разреветься, и ручкой ищешь мать, а вода все льется, а уж нет сил, хочется вздохнуть, и тут мать отстраняет ковшик да накрывает тебя с головой в простынку: «Родименький мой!» А простынка дышит ветрами да водами прудовыми, чуть тянущими болотными травами. Мама! А мать прикладывает простынку к телу,'промокает все капельки на теле, а ты улыбаешься, смотришь на мать и таким счастьем одариваешь ее, таким довольством, таким блаженством. А облачаться в цветную, до колен, рубашку и того слаще. Ах как хорошо, мама!

Сергей КРОТОВ