Интервью

Клара Новикова: "Для меня нет запретных тем"

Раньше мне казалось, что, если целый вечер выступает один артист разговорного жанра,— это скучновато. Но на концерте Клары Новиковой убедилась, насколько была не права. Как она умеет общаться с залом! Да и зал, казалось, превратился в единое целое, внимал артистке, затаив дыхание. И смеялся, просто до изнеможения.

Оказывается...

Наука и спорт

Высокие достижения спортсмена зависят не только от физической формы, но и от того, как он экипирован. Спортсмен может и не знать, сколько всяких ноу-хау вложено в его победу.

Присоединяйтесь

• RSS

«Наши ценности создавались столетиями».

март 1997 г.

Евгений Лебедев известен всем и любим всеми. АКТЕР! С большой буквы. И — ЧЕЛОВЕК — обаятельный, эмоциональный. Энергия, которую он излучает со сцены и в жизни,— молодая и зажигательная.

А ведь ему уже восемьдесят лет!

— Евгений Алексеевич, у нас, взрослых, самое дорогое воспоминание в жизни — детство. Думаю, не исключение и для Вас, не так ли?

— Это как первая книга, которую вы прочитаете, и она запомнится на всю жизнь. Я благодарен своему детству, оно было очень хорошим, в том смысле, что я жил с отцом и матерью. Они были духовного звания, служили в церкви.

— Вы, кажется, родом с Волги?

— Да, из Балаково Саратовской области, сейчас я почетный гражданин этого города. В двадцатые годы мы переехали в Кузнецк в Среднем Поволжье, между Пензой и Сызранью. Отец продолжал там служить. Я даже помню, как отливали большой колокол Троицкой церкви. И помню, как мы, дети, ездили в ноябрьские праздники на лошадях и вместе с демонстрантами призывали добивать кулаков и помещиков. В моем детском сознании многое было непонятного, буйного, как само время. И все-таки был ясный свет, который меня согревал и умиротворял,— это домашний очаг с его духовной жизнью. Церковь мне давала по-настоящему хорошие уроки.

— Видимо, церковь для вас была своего рода защитной реакцией?

— Еще какая! Ведь что значит атмосфера церкви! Когда вы входите в храм, даже если вы атеист, то все равно чувствуете себя человеком, потому что стены храма впитывают все, что людьми выстрадано. В церковь они приносят свою боль, свои страдания, просьбы; там молились, отпевали, крестили, венчали. Все это было связано с духовной жизнью человека, держало настоящее с узами прошлого — дедов и прадедов. Каждый знал родословную семьи.

И вот наступило время, когда церковь отдали на поругание. Меня это лично коснулось как сына попа: взяли и запретили учиться. Самый разгул гонений на церковь начался, пожалуй, после 28-го года. Тогда-то и стали снимать колокола и кресты. Помню, как сбросили человека с колокольни. На улице меня дразнили: «Вон попенок идет», а моего брата избили так, что он стал эпилептиком. Вот такая ситуация, естественно, вынудила моих родителей отправить меня в Самару к бабушке и дедушке. Они хотели меня усыновить. Но там городские власти потребовали, чтобы я отказался от отца и матери — официально, через газету. Я этого не сделал. Остался Лебедевым. На анкетные вопросы обычно отвечал, что у меня нет ни отца, ни матери. В это легко было поверить, так как в Поволжье в двадцатые годы свирепствовал голод, а в лесах шныряли бандиты, оставшиеся с гражданской войны группы белых, нападали на поезда, кондукторы с оружием ходили. Никто не знал моего истинного социального происхождения. Ну, и попал в пионеры, а потом в комсомольцы. А между тем я тайком наведывался к родителям. Отец, поскольку церкви закрывали, часто переезжал, принимал приход на новом месте... Белокаменка, Красный Яр...

— Евгений Алексеевич, Самара — город культурных традиций, где по тем временам еще сохранялся костяк русской интеллигенции. Она-то и пестовала, как могла, культуру своей провинции. Ваше пристрастие к театру попало на благодатную почву...

— Да, благодатную. В Самаре я учился в ФЗУ при заводе «Кинап» на лекальщика по точной аппаратуре и принимал участие в самодеятельности. И еще важно то, что мать меня возила в театр. В Балаково приезжала очень интересная и хорошая труппа. Там я встретился с пьесой «Петр и Екатерина II» Мережковского. Все, что происходило на сцене, воспринималось мной непосредственно и наивно. Я с трудом отделял реалии улицы от магии сцены. Точно такое же восприятие, когда читаешь «Двенадцать Евангелий»,— народ стоит со свечами, слушает и плачет. Учение Христа, несправедливое отношение к нему вызывали во мне сильные эмоциональные чувства...

И вот однажды в Самаре играем в самодеятельном спектакле, вдруг ко мне подходят мужчина и женщина и предлагают, чтобы я пришел в театр рабочей молодежи — ТРАМ. На следующий день явился в театр, ну, и как обычно водится, спросили на комиссии: что буду читать? И я выпалил басню Крылова «Щука и карась» в бабушкиной интерпретации, что вызвало у почтенных членов комиссии веселое оживление. А в ней были известные стране актеры Меркурьев, Толубеев, Симонов. Конкурс прошел, и меня приняли в освобожденную труппу. Положили мне 108 рублей, а в ФЗУ получал 24 рубля. Так я проработал до 33-го года. И тогда донесли на меня, что я сын попа... Судили прямо в театре.

Словом, мне предстояло отправляться в колонию на перевоспитание. И я бежал. Куда? Конечно, к отцу и матери. Но они решили по-своему. мне надо ехать в Москву. Я снова скрыл свое социальное происхождение. Приехав в столицу, поступил в театральный техникум и, представьте себе, в Театр Красной Армии! Казалось бы, к нему на пушечный выстрел не должен подходить. Была зима. Ночевал на улице, все у меня было обморожено. Театр открывался в восемь утра, я отогревался в нем и продолжал занятия. Но терпеть этого долго нельзя, ведь у меня не было хлебной карточки. Вот и вынужден был вернуться к матери. Потом снова Москва: на строительстве, ГИТИС, фабрика «Красный Октябрь» и, наконец, Камерный театр...

Когда в 1936 году вышла Сталинская Конституция, в которой было записано, что сын за отца не отвечает, я объявил с радостью: у меня есть отец! Но вы знаете, какие у нас в стране мастера все переворачивать с ног на голову. Опять знакомая песенка: «Как же так — сын попа?!» Меня стали стыдить: «Почему не едешь к отцу? Так надо тебе ехать!» На следующий год отца арестовывают, и я становлюсь сыном врага народа. А вскоре и мать арестовывают. Меня не брали в армию, не принимали в профсоюзы, не восстанавливали в комсомоле. И я подался в тбилисский театр. Во время войны был мобилизован. Готовили к отправке в Керчь, но пришло распоряжение Закавказского военного округа, чтобы я вернулся в театр.

Не так давно я получил потрясший меня документ: мать и отец расстреляны. Я даже не знал точной даты их рождения. Теперь, слава Богу, знаю, где они родились, сколько им лет. Отец был старше матери на двадцать лет. 30 августа его взяли, мать — 4 февраля, 6 сентября отца расстреляли, а мать — 9 февраля... У меня всегда было ощущение, будто они живы. Я совершил церковный обряд отпевания. Церковь в душе я никогда не бросал.

— Евгений Алексеевич, потрясения, которые вы испытали в юности, естественно, не смогли стереть с вашей души горечь и обиду и, может быть, даже ожесточение, и неизвестно, какие лихолетья испытают наши дети, внуки и что они будут говорить про наше нынешнее время. И все-таки в русской нации заложено то, что всегда высветляет судьбу ее, несмотря ни на какие катаклизмы.

— Вы не думайте, я отнюдь не ожесточенный человек. Если бы я был таким, то не был бы артистом. Но есть факт истории: коммунисты разрушили духовную жизнь человека. И нравственную. Сын мог убить отца и необязательно физически. Мог предать отца, взращивая в себе звериные чувства. Я далек от мысли, что каждый из нас должен быть идеально чистым — все мы грешники. Важно, в какой среде вы воспитывались. Нравственный человек все равно страдает.

Сейчас, когда церковь вернули, очень многие пошли к ней. Значит, сила, которая идет из поколения в поколение, заложена в крови нации, несмотря на старания ее уничтожить. Вспомним «Хаджи Мурата» Льва Толстого. Рассказ начинается с того, как едет телега и ломает репейник, а он все равно живет! И как бы ни давили колесами Бога и человека, все-таки остается то, что заложено в русском человеке сотни и сотни лет назад. И это, кстати говоря, относится в большой степени к семье, где созревает эта сила. Как важно не расплескать ее, не совершить самый тяжкий грех на земле— впасть в безнравственность. Об этом задумывался тот же Толстой. И вот я нередко спрашиваю себя,когда вспоминаю «Анну Каренину»: на чьей я стороне — Анны Карениной, Вронского или Каренина? Конечно же, на стороне Каренина. Его поступки я могу оправдать. Она же — разрушительница семьи. И за это понесла наказание.

— Евгений Алексеевич, у вас большая семья?

— От первого брака у меня дочь, от второго — сын, ему 52 года. Он режиссер. За 12—15 лет он снял всего две или три картины. Он не такой пробивной, как хотелось бы,— в наше время нужно рвать, хватать. Просто он интеллигентный человек. Моя жена врач, она сестра Товстоногова. Мы вместе учились и работали. Товстоногов расстался с женой, и его дети остались в нашем доме. Одному тогда было полгода, другому — два. И жена воспитывала их. Мы жили одной семьей. Конечно же, из меня воспитатель плохой получился. Наверное, надо было бы быть более внимательным. Но скажу прямо: для меня самое главное в жизни — это театр. На сцене я живу. А здесь — существую.

— Это и понятно, Евгений Алексеевич. Ведь на сцене живут ваши герои, они страдают, мечутся, искренне радуются, искренне печалятся за судьбу своих детей. Зритель искренне переживает за них: ведь не сумел же отец семейства из пьесы О'Нила «Любовь под вязами» или драмы М. Горького «Мещане» стать для отпрысков духовным наставником, хотя бы добрым и отзывчивым человеком. Между отцом и детьми образовалась как бы глухая стена молчания...

— Моисей в течение сорока лет переводил из Египта евреев. Целое поколение прошло. А чем кончилось? Ведь он кормил, поил, спасал их от нашествия, уму-разуму учил. А они все говорили ему: «Нет пророка!» Вот Бессеменов в «Мещанах»... Есть в нем что-то похожее на мою прошлую жизнь. Он хотел детям добра и передать то, что сам испытал. Он дал им университетское образование. И чем кончилось? Вот кто, скажите, из нас сейчас может взять чужого ребенка на воспитание? Собаку приведет... А он взял и усыновил ребенка. Ценности семейных отношений создавались столетиями. Рождались дети, и им передавались фамилия, имя, труд родителей, и дети жили в этом «космосе». Нынче получается, что люди хотят не семью строить, а получать удовольствие. Нет его — имей на стороне другую семью. Я ведь отнюдь не безгрешный человек. Но когда читаешь заповеди, то больше никаких нравоучений не надо. Их, заповедей, не сто, не двести, а десять! Что тут еще добавить?..

Сергей Луконин