Интервью

Владимир Гостюхин: «Будут внуки — надо их учить жить смелее»

Напряжение было столь велико, что после финальной сцены самоубийства, вошедшей в фильм вторым дублем, я упал на руки режиссеру и не приходил в себя минут пятнадцать...

Оказывается...

Наука и спорт

Высокие достижения спортсмена зависят не только от физической формы, но и от того, как он экипирован. Спортсмен может и не знать, сколько всяких ноу-хау вложено в его победу.

Присоединяйтесь

• RSS

Ночные озера.

Жил да был в деревне Марьено Василий. Мужик справный. Молод еще, а хозяйство уже полное. И жена работящая, и деток двое, и коровенка с телком, и лошаденка, да и птицы полон двор. Хорош: жили, дружно. Все-то он успевал, даже время оставалось в лес за грибами-ягодами сбегать или там на охоты разные - дичинкой стол обрадовать.

Пошел он как-то в лес да и заблудился. Плутал, плутал и вышел к озерам незнакомым. А уж темнеть стало. Куда деваться? Пришлось тут и ночевать.

Только никак не спится ему. Вроде дрема начинает одолевать, и вдруг как стукнет кто. Откроет глаза и смотрит на озеро: вот-вот что-нибудь случится. А вода в озере черная-черная, страх подкрадывается, душу леденит. И опять от дремы да усталости глаза слипаются, вода тихо клецкает, убаюкивает.

В который раз вздрогнул, очнулся Василий, а перед ним стоит девушка. Все в белом, и сама так и светится.

- Ну вот, Вася, мы и встретились.

Хочет Василий спросить: «Кто ты?» - не может. Во рту сухо, язык не поворачивается. А она к нему все ближе, ближе. Ладошкой его по щеке гладит, будто лепестком касается: «Нареченная я твоя... А ты меня не искал, не старался, поплыл, куда понесло, вот мы и разминулись... А я все ждала, ждала, да и померла». - Сказала она это, обратилась в птицу и улетела. Осталось одно перышко - то ли ее, то ли оно тут и раньше лежало.

С тех пор мужика как подменили. Всякая работа у него из рук валится. И есть не ест - так, ковырнет ложкой и отодвинет миску. Или того хуже - уставится в одну точку и сидит как истукан.

Дети его бояться стали. При нем не шумят, не играют, а жена Катерина как глянет на него, так слезы у нее, горемычной, и закапают. Жалко мужика: сглазили.

В этой деревне жил дед Евсей. Появился он тут уж пожилым, после солдатчины, а откуда - никто не знал. Сам дом поставил, местную девку в жены взял. Жил не тужил, никого не обижал. Уважали его: умел он болезни заговаривать или, у кого скотина пропадет, - знал где искать. Словом, помогал, чем мог.

А один раз к нему вор забрался. Взял что надо, а выйти не может. Дом был заговоренный. Так он, бедолага, целый день кричал, о помощи молил, пока хозяин с базара не вернулся. Простил он вора, но с тех пор в его дом никто не лез - хоть и двери нараспашку.

Вот к нему и пошла Катерина. Так, мол, и так, помоги. Перышко ему показывает, говорит:

- Мой-то вовсе ума лишился, как дитя малое это перышко разглаживает, рассматривает, без того и спать не ложится. А совсем недавно все так ладно, хорошо было: и хозяйство вдвоем подняли, и детишек народили... Не ругались, не ссорились. Любили же друг дружку!..

Долго молчал Евсей, а потом и молвил:

- Любовь - это ведь не твое, это оттуда, сверху дадено, а что ты из нее соткала - это уж твое. Да умела ль ты его принять с лаской, слушать, что у него в душе накопилось? Небось знаешь: корова и та от избытка молока ревом ревет, а не всякого подпустит, одному доверяет, к нему и привязывается, но это я так, к слову. Прости... А он-то что-нибудь говорит?

- Говорить-то говорит, да все загадками. Будто он ехал куда. И хорошо ехал. И лошадь хороша, и телега справная, и так все уютно и ладно, да вдруг оказалось - не туда он ехал.

- Прости еще раз, - отвечает Евсей. - Но чем помочь тебе, ей-богу, не знаю. Это оттуда знак. Тут я бессилен. Молись. Да гляди, любовь свою злобой не зарази. Детишек пожалей.

На том и расстались. И пошла жизнь - не жизнь, а так, через пень колода: ели, спали, работали. Солнцу теплому не радовались, смеха детского веселого не слышали.

Мужик попивать стал, в кабак захаживать. А то и вовсе, возьмет бутыль - и в лес. Глядишь, день, два где-то в чащобах обретается, все ночные озера ищет. Совсем плохой стал.

Очнулся он как-то у озера. Тишина. Только волна по берегу туда-сюда ползает, камешки перебирает. Чудится Василию: вот сейчас свершится. Огладывается и... Прямо за спиной стоит она. Не на него смотрит, а куда-то вдаль и говорит вроде не с ним.

- Что же ты с любовью моею сделал? Пес ты паршивый. Я тебе перышко для крыльев твоих оставила, а ты? Видно, не для тебя Господь одарил землю чудесами дивными, красотой и радостью...

Не вернулся домой Василий. Через неделю походили всем селом по лесу, покричали, поаукали. Нет мужика. Пропал.

Поплакала Катерина, погоревала, да бабе крестьянской на слезы время не отпущено; земля не отпускает, да и по дому дел невпроворот.

А тут у двора собачонка стала вертеться, да такая разумная: и детишек бережет, и скотину свою отличает. Только стала замечать Катерина: как-то странно она на нее смотрит, не по-собачьи. Ходит за ней следом и глядит, как хозяйка встанет в потемках и, ни на минуту не присев, весь день дотемна вертится; и завоет ночью собачонка, заскулит, да так жалобно, так надрывно, что и самому завыть захочется.

И все ж не выдержала, надорвалась Катерина - слегла. Это утром случилось, а к вечеру у нее жар, да такой, что она сознание стала терять. На подушке мечется, хрипит, слова бормочет непонятные. Детишки ревут: «Мамка!», кричат, а чем помочь - не знают. Собачонка скулит, лает, то к ним кинется, то к двери. Пацан сообразил, побежал за ней да прямо к порогу деда Евсея. Дед его выслушал, склянки разные собрал, помолился и - к Катерине.

Всю ночь просидел он возле больной. Отварами отпаивал и все шептал, шептал что-то, а под утро собрался в лес идти.

Ребятишкам наказал, что и когда матери давать, из каких склянок, а мне, говорит, надо корешок один редкий найти. Найду, даст Бог, поправится ваша мамка.

Дотемна бродил он по лесу - нету заветного корешка. В сумерках к озерам вышел. Глядь, а она тут. В лице ни кровинки, глаза черные, неподвижные, как в деда уставились, так и глядят, ни одной ресничкой не дрогнут.

- Что ты тут рыщешь? Что потерял на моих озерах?

- Корешок целебный надобен, матушка.

- Если болен кто, значит, на то Божья воля, и не тебе, козявка, ей перечить.

- Не гневись, матушка: виновен родитель, а страдают, мучаются детишки невинные. Как им не помочь? Вот я и...

Поднял голову Евсей, а ее уж нет, будто и не было вовсе. Только на том месте цветочек махонький алеет - верный признак корешка заветного.

Как принес Евсей корешок этот, так и пошла на поправку Катерина. Заиграло солнышко на ее окошках.

Мужики миром поле ее убрали, сено заготовили; бабы с огородом управились и, как положено, каши в избе устроили.

Девчушка малая за хозяйку хлопочет. Ей под стол пешком ходить, а она вовсю чугунками ворочает, ухватом громыхает, как большая на гостей ворчит: «Ишь! Мух, комаров в избу напустили, наследили, намусорили - сладу в ними, окаянными, нету». Хозяйка!

Гости гогочут, ниже пояса ее шлепают: «Не сердись, станешь быстрей невестой на зависть. Какому ж счастливчику ты достанешься?!».

Мать с печи улыбкой светится, а у самой от немощи слезы текут.

А на дворе собачонка сидит не шелохнется, поскуливает, в окно уставилась. Дождь ее нещадно поливает, ветер до костей продирает.

Справилась с хворобой Катерина. На ноги поднялась, все-то у них налаживаться стало, в колею входить. Собачонка только куда-то запропастилась. Зато помощников -пруд пруди. Словом, покатилась жизнь и, тьфу, тьфу, чтоб не сглазить! все в гору. Катерина и так баба ладная, а после болезни вроде еще пригожей стала: и лицо тоньше, глаза больше. В общем, стали к ней женихи приглядываться.

И вдруг...

Пошла она спозаранку корову доить, глядь, а он обросший, нечесаный и будто побитый. «Здоровы ль детишки?» - спрашивает, а у самого слеза по щеке катится, белый след оставляет.

Заревела, запричитала Катерина, а он к ней:

- Прости! Как же я виноват-то перед вами! Простите вы меня, окаянного!

- Где ж ты пропадал, идол?! Знаешь ли ты, злодей, что с нами было?

- Не спрашивай, не мучь ты меня, и так душа разрывается! Я ведь, как чумной, на судьбу грешил. Думал, скрывает она мое счастье, особое, только мне предназначенное. Сыщешь его и греби горстями. А вон как все обернулось.

- Кака така судьба? Что ты мелешь? Видно, прав дед Евсей. Что нам дано - то дано, а жизнь строить своими руками надобно. Иди, топи баню, пес ты шелудивый.

Приняла его Катерина. Да жизнь та, прежняя, так и не вернулась. Строить хорошо на чистом месте, а на развалинах... В общем, ушло из дома солнышко, укатилось. Только иногда ребятишки вдруг вбегут в избу, прижмутся к матери, она их стиснет до боли, да так и замрут молча, будто ждут чего-то. А за окнами жизнь сверкает, цветет, бежит и манит, и обещает, обещает...

Анатолий ЕЛИСЕЕВ