Интервью

Владимир Гостюхин: «Будут внуки — надо их учить жить смелее»

Напряжение было столь велико, что после финальной сцены самоубийства, вошедшей в фильм вторым дублем, я упал на руки режиссеру и не приходил в себя минут пятнадцать...

Оказывается...

Наука и спорт

Высокие достижения спортсмена зависят не только от физической формы, но и от того, как он экипирован. Спортсмен может и не знать, сколько всяких ноу-хау вложено в его победу.

Присоединяйтесь

• RSS

«МОЯ КНЯГИНИ...»

Великий князь Дмитрий Иванович сочинял духовную. Не в первый раз — завещания писались перед каждой большой битвой, трудным походом, когда оказывалась на волоске княжья жизнь. Но теперь победитель Куликова поля знал — жизнь просто подходила к концу. Иные князья доживали до полувека, ему досталось 39 лет. И то немало среди сплошных междоусобиц и семейных распрей. Спасибо, было кому передать бразды правления в семье. Не старшему сыну — о нем и не думал, — только жене, только «моя княгини», как писалось в редких и потому особенно важных документах, Евдокии Дмитриевне.

«...А по грехам моим, которого сына моего бог от имет, и княгини моя поделит того уделом сынов моих. Которому что даст, то тому и есть, а дети мои из воли ее не вымутся...»

Годы не старые, а если вспомнить... Пяти лет потерял отца. Тогдашний ордынский хан — Навруз не колебался: ярлык на великое княжение перешел к князю нижегородско-суздальскому Дмитрию Константиновичу. Могучему князю. Удачливому воину. Все счастье, что пошли у татар «замятии»: Навруза прикончили, на его место объявилось два хана. Тот, что за Волгой,— Авдул поддержал сидевшего во Владимире Дмитрия Константиновича. Тот, что в Орде,— Мурат склонился на сторону Москвы. Сумели московские бояре выхлопотать ярлык на великое княжение малолетнему княжичу. То ли в десять с небольшим лет, то ли того раньше довелось Дмитрию Ивановичу съездить на поклон к хану.

Хорошо, что получил ярлык, того лучше, что остался жив. На престол вступил 12 лет — «покняжился» во Владимире. А год спустя и Авдул прислал ярлык — рассчитал, что с московским боярством в союзе надежнее. Только теперь восстал Мурат и от себя права передал суздальскому князю, а тот не замедлил явиться с войском во Владимир. Снова спорили, снова сражались. И тем опаснее та распря для московского князя стала, что в страшное суховеями и бурями лето 1365 года от вспыхнувшей в Чертолье Всехсвятской церкви сгорел в одночасье вместе со всем городом и Кремль. Не просто дворы да терема — сколько раз доводилось их заново ставить,— а дубовые кремлевские стены, красота московская и защита, довелось которым простоять всего-то-навсего 25 лет.

Сильным духом Дмитрий Иванович был, независимым нравом, а строптивым никогда. Вот и тут не стал своей воли творить. Держал совет с боярами, двоюродным братом Владимиром Андреевичем, согласился со словами мудрого митрополита Алексея — не тратиться на деревянный город, возвести каменные стены:

«Тое ж зимы князь великый Дмитрей Иванович, погадав с братом своим с князем Володимером Андреевичем и с всеми бояры старейшими и сдумаша ставити город камен Москву, да еже умыслиша, то и сотвориша. Тое ж зимы уговезоша камение к городу».

А ведь дело было совсем новое. Каменная крепость на владимиро-суздальских землях сооружалась впервые. До того времени пользовались каменными оборонными сооружениями одни новгородцы и псковичи. Надо было все разом — и камень искать, и каменщиков привозить да учить, и торопиться, прежде всего торопиться. Как оставлять город без защиты!

Какой же удачей в то время было, что удалось через год сладить свадьбу с дочкой суздальского князя, того самого Дмитрия Константиновича, который уже дважды отнимал у Дмитрия Ивановича великое княжение. На том договорились, что московские войска помогли суздальскому князю отнять у собственного младшего брата Бориса Константиновича Нижний Новгород и сесть там на княжение. И вот под радостный перезвон колоколов вошли в белокаменную Воскресенскую церковь коломенского кремля молодые — московский князь Дмитрий Иванович и княжна Евдокия Суздальская. Церкви той давно нет, а в памяти коломенцев, кажется, все живет отблеск того удивительного торжества.

«...А даст ми бог сына, и княгини моя поделит его, возъмя по части у болшие его братьи. А у которого сына моего субудет отчины, чем есмь его благословил, и княгини моя поделит сынов моих из их уделов. А вы, дети мои, матери слушайте...»

На браках замирялись, кончали воевать, заключали союзы. Только была и любовь — что из того, что приходившая чаще-всего после свадьбы,— но прежде всего верность. Великая женская верность, чтобы ни единым помыслом не предать мужа, всем сердцем отдаться новой семье. И приходила в ответ мужняя любовь, может, того дороже — почтение, которое дарил супруг Свою государыню, как называли каждую хозяйку в ее доме. Она и была настоящей государыней, разумной, рассудительной, в княжеских делах понятливой.

Как тут было Бога благодарить, что остался жив; и Дмитрий Иванович, ставший для потомства Донским, и Владимир Андреевич, получивший сразу два прозвища — тоже Донской и Храбрый, да еще умер на обратном пути с сечи сам Мамай. Только ни мира, ни тишины все это Москве не принесло. На следующий год после Куликова поля напал на нее ставленник Тамерлана хан Тохтамыш, взял и разорил город, а самому Донскому пришлось бежать с семьей в Кострому, хоть ненадолго, а все оставлять на произвол судьбы. Да тут еще так — что ни год, приносила мужу сыновей. Когда подошел Дмитрию Ивановичу смертный час, носила последнего, восьмого. И хоть успела родить за несколько дней до кончины мужа, не вошел княжич Константин в отцову духовную. Как Дмитрий Иванович завещал, сама потом долгие годы наделяла да переделяла последыша, чтобы и старших не гневать и его самого не обидеть, пока не согласился великий князь Василий Дмитриевич на Углич да не посадил брата своим наместником в псковских и ногах городских землях.

Знал Дмитрий Иванович цену своей княгине, недаром увещевал на будущее сыновей. Ведь осталась хоть и не молодой, да с шестью младшими мал мала меньше детьми. Шестеро их пришло после Куликова поля. Сама поднимала, сама уму-разуму учила, в дружбе братней наставляла. Ни один против старшего брата голоса не поднимал, все вместе в походы ходили, одним снопом держались. Юрий, второй, которому достались в удел Звенигород, Галич, Руза-городок, подмосковное село Михалевское и луг Ходынский, восстал только против племянника, когда ее уж давно и в живых не было. Андрей, князь на Можайске, Верее, Медыне, Калуге да Белоозере, в подмосковном Напрудском и Дегунине, всегда руку старшего брата держал. Петр, князь в Дмитрове и Угличе, сам отдал Василию Углич. Недаром, когда Василий Дмитриевич умирал, поручил жену с сыном ему, Андрею, и тестю литовскому князю Витовту.

Иным казаться стало, не сильно кручинилась Евдокия по своем князе — больно делами мирскими занималась, вдовьей одежды недолго носила. Даже слухи пошли, что и вовсе от жизни плотской отстать не хочет. Упрямые слухи, так что родные сыновья пришли просить у матери ответа: есть в них правда или нет. И тогда распахнула Евдокия Дмитриевна на груди богатое платье, и увидели князья на иссохшем материнском теле тяжелые вериги — возложила их на себя княгиня после смерти мужа и больше не сняла. Вместо монашеского пострига, принять которого из-за дел семейных из сыновьих судеб не могла, монахиней в миру осталась. С невестками было иначе.

В сегодняшней Москве мало кто знает о существовании этого монастыря. Улица-дорога, проложенная к нему и носившая его название, давно переименована. Стены обветшали и слились с обстроившими их домами. Собор тоже исчез за поздними пристройками, покрытыми окончательно обезобразившим его слоем цемента. И только видная с Трубной площади колокольня напоминает о том, что здесь, на крутом берегу Неглинки, сохраняются остатки Рождественского монастыря, одного из самых древних в городе. Его основала, в нем приняла постриг и скончалась мать героя Куликова поля Владимира Андреевича серпуховская княгиня Марья Кейстутовна. А вслед за ней потянулись в девичью обитель осиротевшие матери и вдовы тех, кто полег на берегах Донца и Непрядвы. Недаром в начале XIX века был назван Рождественский монастырь «обителью материнской тоски и вдовьей печали».

Вечными недругами Москвы были беспокойные воинственные литовские князья. Великому князю Геди-мину удалось и владения собственные расширить, и Тевтонскому ордену противостоять, и не один дипломатический розыгрыш решить в свою пользу, благо мира между удельными князьями никогда не было. С его смертью сыновья Кейстут и Ольгерд Гедиминовичи поняли, что каждому в своем уделе с тевтонцами не справиться, объединились и изгнали из Вильнюса третьего, непокорного брата. Великокняжеский престол занял Ольгерд, но правили братья вместе. Рука Марьи Кейстутовны означала их поддержку и помощь, которые могли очень пригодиться и Москве, и Серпуховскому княжеству. Ее-то и получил потерявший первую свою жену один из сыновей Ивана Калиты — Андрей Иванович. Поселились супруги на своем кремлевском дворе, рядом с Архангельским собором. Здесь провела и вдовий свой век вдвоем с сыном Владимиром Марья Кейстутовна — князь Андрей умер, имея от роду 26 лет. Сюда привел Владимир Андреевич молодую жену Елену Ольгердовну, приходившуюся его матери двоюродной сестрой, иначе — горячо любимую им княгиню Олену. Дождалась Олена своего князя с Куликова поля, пережила его, пережила и всех своих семерых сыновей и кончила свои дни инокиней все того же Рождественского монастыря, наделив землями и добром всех вдовых невесток и внуков. Делами княжества Олена заниматься не любила и не умела, думала только о семье.

Может, опередила Марья Кейстутовна княгиню Евдокию с основанием монастыря, а может, и не помышляла никогда о нем Евдокия Дмитриевна: только после смерти Дмитрия Ивановича задумывает она почтить его память и память самого великого сражения, которое князь Донской в своей жизни выиграл. На месте старой деревянной церкви Воскрешения Лазаря в Московском Кремле решает воздвигнуть белокаменный храм Рождества Богородицы — того праздника, на который пришлось Куликово поле. Через четыре года после смерти князя закладывается храм, еще через три заканчивают его мастера, и среди них самые замечательные иконописцы тех лет Феофан Грек и Симеон Черный с учениками, написавшие образа и расписавшие стены. Феофаном Греком дорожила вся княжеская семья. В палатах Владимира Андреевича Феофан написал едва ли не первый в истории русского искусства пейзаж — вид Москвы, красоте которого не могли надивиться современники.

Другой такой же вид Феофан поместил и вовсе на стене церкви Архангела Михаила. Восторг перед родным городом разделяли все москвичи. Как писал в те годы летописец: «...Град Москва велик и чуден... кипяще богатством и славою, в Русской земле честию многою». Церковь Рождества Богородицы должна была украсить Кремль, но предназначалась она Евдокией не для всех и каждого, а только для женской половины великокняжеской семьи. Как гласила легенда, до основания в 1386 году в Кремле Воскресенского монастыря, где стали погребать великих княгинь, а там и цариц, усыпальницей им служила старая деревянная Лазаревская церковь. Евдокия не захотела отказаться и от старого алтаря — он был воздвигнут в новом храме «близь большого олтаря». Только теперь княжны и княгини должны были из рода в род молиться за мужей и сыновей в памятнике Куликовой битве.

Но памятникам битвы в Москве не повезло. Заложенный в честь нее Дмитрием Донским храм Всех Святых на Кулишках — нынешней Варварской площади, бывшей Ногина,— многократно перестраивался и сохранил фрагменты первоначальной кладки лишь в подземной части. Основанный по тому же поводу и особенно любимый князем Высоко-Петровский монастырь в нынешнем своем виде говорит об одном XVII веке. Церковь Рождества Богородицы вообще на долгие годы исчезла, превращенная со временем в замурованный подклет построенной над ней кирпичной Рождественской церкви. Совсем недавно реставраторам удалось восстановить всю красоту постройки княгини Евдокии — кладку больших белокаменных блоков с тонкими швами, двери с перспективными порталами, круглые окна с напоминающими раковины обрамлениями. И это единственная из кремлевских построек, которая воссоздает сегодня для нас образ архитектуры XIV столетия.

Сама строила храм, сама в нем и молилась теперь уже со старшей своей невесткой, которую тоже приняла в дом по завещанию мужа. Еще во время своих поездок в западные земли решил Дмитрий Иванович породниться с воинственным и неукротимым литовским князем Витовтом. Решил, но свадьбы сыграть не успел. Евдокия не преступила его воли — через год после кончины мужа ввела в дом женой севшего на отцовский престол сына Василия литовскую княжну Софью Витовтовну, ту, на чьи плечи на долгие годы легло правление всем Московским княжеством. А Софья Витовтовна и не отрицала, что многому научилась у свекрови — и как о государстве заботиться, и как к боярам подход искать, и как слуг верных находить, и как выше всего ценить ратный труд и военную доблесть. Одного не постигла — как беречь в семье мир. Только об этом Евдокия не успела узнать. Прожила княгиня немногим больше пятидесяти лет, перед кончиной успела принять постриг, составить духовную на все, чем сама владела. И как памятник «мои, княгини» остался в «Повести о житии и о преставлении великого князя Дмитрия Ивановича» знаменитый плач Евдокии по муже, образ неизбывного вдовьего горя.

Нина МОЛЕВА