Интервью

Клара Новикова: "Для меня нет запретных тем"

Раньше мне казалось, что, если целый вечер выступает один артист разговорного жанра,— это скучновато. Но на концерте Клары Новиковой убедилась, насколько была не права. Как она умеет общаться с залом! Да и зал, казалось, превратился в единое целое, внимал артистке, затаив дыхание. И смеялся, просто до изнеможения.

Оказывается...

Наука и спорт

Высокие достижения спортсмена зависят не только от физической формы, но и от того, как он экипирован. Спортсмен может и не знать, сколько всяких ноу-хау вложено в его победу.

Присоединяйтесь

• RSS

"Душа моя чиста".

В 1971 году, в самый холодный месяц зимы, по литературным кругам России прошла леденящая сердце весть: в нелепой домашней драке погиб поэт Рубцов, человек большого лирического дара, наш «северный Есенин». Мне, его однокашнику (учился с Колей 4 года), хотелось бы поделиться воспоминаниями. Ведь Рубцов почти наш земляк: вологодцы считают Подосиновец, Лузу и Лальск не вятскими провинциями, а своими (до войны они принадлежали Вологде). На родину Рубцова ходит автобус из нашей Лузы, река Юг воспета им не раз и с любовью, он бывал в Лальске.

Самой большой шуткой («приколом») во время нашей учебы в Литинституте была весть о том, что нашему однокурснику Коле Рубцову поставят бронзовый памятник у него на родине, в Вологде, откуда он приезжал на экзаменационные сессии, безразличный к житейским благам и славе, сторонящийся шумных литературных «тусовок», живущий кое-как на гроши, получаемые от заведования сельским клубом в его родной Тотьме.

До сих пор остается загадкой, на какие деньги он жил, ибо их у него никогда не было: Коля был хроническим бессребреником. Мой друг из Сибири, детский поэт Миша Трофимов, привозил в общежитие много всякой снеди — вареное мясо кабарги, медвежий окорок, картошку, вяленых налимов и хариусов, бутыль растительного масла. Когда («Стукну по карману — не звенит, стукну по другому — не слыхать») у Николая Михайловича даже мелочи не оставалось на ломтик хлеба и порцию каши, он приходил к Мише Трофимову за растительным маслом и картошкой. Обще-житское братство известно, видя Колю не при деньгах, мы его «подкармливали», за это он нас смешил своими экспромтами: «В комнате темно, в комнате беда — кончилось вино, кончилась еда, кончилась вода вдруг на этаже, отчего тогда весело душе?»

Были ли у Николая Рубцова враги? Безусловно, были... Гениальная пушкинская формула «Моцарт и Сальери» в любых творческих кругах поистине бессмертна. Коля и тут вел себя оригинально. Он петушился, горячился, не находил слов, тогда как расчетливый оппонент долбил его, как дятел, железной логикой, ведь посредственность всегда права... У Коли на сей случай были две заготовки. Сначала он выкрикивал своему врагу: «Ты не поэт!», потом добавлял совсем по-детски: «Я выше тебя!»

Каждый третий современный художник может скопировать холсты Ван Гога, а каждый стихотворец — написать пародию на стихи Коли Рубцова, но в том-то и дело, что «собственное лицо» в поэзии имеют единицы, а сотни (шлейф подражателей) интерпретируют их творчество. Это он сказал о поэзии пугающие своей простотой и правдой слова: «И не она от нас зависит, а мы зависим от нее». Можно отрастить волосы, как у Тарзана, до плеч, можно изучить поэзию умом, научиться слагать стихи, читать их нараспев, подвывая, можно вступить в союз писателей, можно даже называться поэтом, но не быть им на самом деле. Труднее любить родину больше себя, быть «чувствилищем», носителем боли всех и каждого, постоянно страдать, но не за свою шкуру. Николай Рубцов так мало походил на поэта внешне, что его легко можно было принять за почтальона или шофера. Одевался тоже кое-как: змея поэтической мудрости неотрывно глядела на него и не позволяла ему отвлекаться на внешние атрибуты жизни — на показуху. Однажды ребята из общежития, зная, что Коля — бывший морячок — все равно деньги, полученные в издательстве «Советский писатель» за книгу «Звезда полей», разбросает по столичным ресторанам с группой «прилипал», которые сразу смоются, как только исчезнут Колины тысячи, попросили у него часть гонорара взаймы и купили ему новый костюм в московском магазине. Но покупали такие же, как он, «непижоны», поэтому брюки у Коли «подметали пыль». Может быть, после Александра Яшина вологодская земля не рождала больше такого певца ее полей: в стихах Рубцова чувствуется какая-то стереофоничность, пространствен-ность.

И вдруг такой повеяло с полей
тоской любви, тоской свиданий кратких.
Я уплывал все дальше, без оглядки,
на мглистый берег юности своей.

Николай Михайлович Рубцов не был в жизни паинькой — был задирист, ершист, вспыльчив: небольшого роста, худощавый, с редкими темно-русыми волосами (рано стал лысеть). Я как-то опоздал на осеннюю сессию и был поселен в общежитии со студентом, отставшим от своего курса. Речь идет об интересном поэте из Пскова, бывшем моряке-подводнике Евгении Борисове, которого все в институте звали Женей, и он был известен своей физической силой. Это был друг Коли Рубцова, тоже служившего на Северном флоте.

Женя и Коля (бывшие «мореманы») хоть и дружили крепко, но постоянно ссорились. Причем Борисов предупреждал подвыпившего и махавшего кулаками Колю всегда одними словами: «Не трави медведя!» Зато лишь чуть угрожала опасность Коле Рубцову, как Женя Борисов бежал на помощь и раскидывал обидчиков своего друга направо и налево. Еще одна деталь: у Коли Рубцова часто были «хвосты», то есть «незачеты» и «неуды». Больше всего ему (как и всем нам) приносил неприятностей самодовольный, румянощекий столичный стареющий щеголь, профессор М-ский, вернувшийся на этот раз из очередной поездки в Америку и взахлеб о том рассказывавший. С высоты своего кафедрального возвышения он смотрел на нас, стеснительных сельских «Ломоносовых», как на людей второго сорта, обижая словами, любил спровоцировать горячность очередного деревенского «недипломата» и мелко отомстить за это на экзамене по «Истории критики»: «садил» он всегда на датах, коих там океан. Достаточно сказать, что сам Евтушенко пересдавал у него 9 раз.

Но были и хорошие профессора. Пушкинист Еремин был любимцем студентов. Его ботинки были зашнурованы радиопроводами, под мышкой он носил истертый и потрепанный бухгалтерский портфель, который вечно по растерянности терял. Раз студенты взяли потерянный профессором портфель и заменили его на новый (купили вскладчину). Еремин прослезился от чувства благодарности. Его коньком была тема — Пушкин и женщины. Мы ему подкидывали вопросы, а он увлекался и говорил часами, особенно об Анне Керн. Этим ученым написана одна из лучших книг о великом поэте: «Пушкин в Болдино».

Еще мы любили Валентину Дынник — профессора, подругу Есенина. Она была так снисходительна к нашему незнанию античной литературы, что ниже отметки «четыре» никому ничего не ставила, зато рассказывала так интересно, что мы рты раскрывали. Когда ее спрашивали: «Говорят, вас любил Сергеи Александрович»,— она не жеманилась, а неизменно отвечала: «Любил — не любил, а захаживать — захаживал!» Профессор Друзин был еще демократичнее: он приходил к нам в общежитие в Колину комнату, уже тогда предсказывая ему славу, и пел с нами любимую песню Нестора Ивановича Махно: «Тело мое белое, кости мои белые коршуны да вороны по степи разнесут, жалко только волюшку во зеленом полюшке, жалко саблю острую да буланого коня».

Я не запомнил, чтобы Колю при жизни кто-то называл по имени и отчеству, он не был лауреатом ни одной литературной премии, возможно, оттого, что премии чаще «вырываются», чем получаются их носителями. В кругу заслуженных, талантливых, выдающихся, маститых, больших советских поэтов он был просто Колей. Какую душу надо было иметь, чтобы написать так сердечно про обыкновенного алкаша:

Когда за окном потемнело, 
он тихо потребовал спички
И лампу зажег неумело,
ругая жену по привычке...
Меж тем, как она раздевалась,
И он перед сном раздевался:
слезами она заливалась,
а он соловьем заливался.

Когда думаешь о наболевшем, напрашивается вывод: может быть, вовремя ушел из жизни Николай Рубцов?! Страшно представить, что бы он делал теперь, каким унижениям подвергла бы его рыночная экономика: ходил бы в бесплатную столовку для бедных, работал бы сторожем, кочегаром или дворником; как многие из его коллег по творческому цеху?! Фантастическое подорожание бумаги уничтожило государственные издательства, а книжный рынок завален макулатурой, рассчитанной на самый низкопробный, обывательский вкус. И книгу издает чаще всего не Моцарт, а Сальери, умеющий найти деньги. По этой причине поэтический небосклон родины тускнеет с каждым днем, а сколько звезд, сколько имен, равных Рубцову, сияло на нем, кажется, еще вчера: Юрий Кузнецов из Краснодара, Игорь Шкляревский из Могилева, Борис Примеров из Ростова-на-Дону, Новелла Матвеева из Подмосковья, Алексей Решетов из Перми, Алексей Прасолов из Воронежа. И это далеко не все. Наступает жуткое время «беспоэтья». Если в наши дни быть эпигоном или плагиатором было позорно, то сейчас интерпретация чужого творчества — обычное, рядовое явление. Храните, любители, скромные сборнички стихов Рубцова, больше их, возможно, никто никогда не издаст!

Немудрено, что некоторые стихи Николая Рубцова стали песнями. Стихи Рубцова запоминаешь сразу и навсегда — в этом его талант, рожденный деревней. Ценность этого поэта будет увеличиваться по мере того, как псевдоноваторы низведут язык богов — поэзию — до уровня сексуальных стонов и выкриков, повторяющихся по тридцать раз кряду, как испорченная пластинка.

Николай Рубцов родился 3 января 1936 года и предсказал свою раннюю смерть («Я умру в крещенские морозы»), погибнув в 35.

Павел МАРАКУЛИН