Интервью

Владимир Гостюхин: «Будут внуки — надо их учить жить смелее»

Напряжение было столь велико, что после финальной сцены самоубийства, вошедшей в фильм вторым дублем, я упал на руки режиссеру и не приходил в себя минут пятнадцать...

Оказывается...

Наука и спорт

Высокие достижения спортсмена зависят не только от физической формы, но и от того, как он экипирован. Спортсмен может и не знать, сколько всяких ноу-хау вложено в его победу.

Присоединяйтесь

• RSS

«ХРАНЮ, КАК САМУЮ СВЯЩЕННУЮ РЕЛИКВИЮ...»

Нас было десять детей. Только один братик умер младенцем (мама болела, не смогла кормить грудью). Остальные — пять братьев и четыре сестры — росли очень дружно. Отец и мать были сельскими учителями, жили мы при школе. Вокруг всего пришкольного участка посадил отец белую акацию. В Воронеже ее еще ни у кого не было — отец привез кусты с юга губернии. В палисадниках росли у нас сирень и жасмин. Посадил отец и вишневый сад: на дички привил восемь сортов — от ранних до самых поздних, осенних. Названия и особенности всех сортов помню по сей день, никогда больше таких не встречала. А вот яблони не прижились: в первую же зиму их погрызли зайцы. С тех пор отец больше яблони не сажал, так как воду на полив надо было возить с реки — далеко и круто — и лошадь брать у сторожа. Засеял папа оставшуюся пришкольную площадь клевером, люцерной — для коровы (а какое раздолье было играть в травах выше головы, да еще на участке со склоном!).

Корову Рябку отец доил сам, по-научному, с массажем вымени (после учительской семинарии окончил он еще и единственный в губернии сельскохозяйственный техникум). Когда подросла, корову доила и я.

Хлеб пекли в русской печи: семь ржаных ковриг на неделю. Тесто в огромной деже вымешивал папа. Белый хлеб — «ситный», «мучные булочки», «крендели» он привозил из города (к чаю).

В вишневом саду на открытой поляне стояли «солнечные» часы, на крыше школы был флюгер. И часы, и флюгер сделал папа. Он так много умел, что если взять и все перечислить, не хватило бы, наверное, целой страницы. Скажу, к примеру, что он играл на скрипке, плел лапти из липового лыка. В лаптях в двадцатые годы ходил сам и старший брат Коля; для мамы, себя и всех остальных я вязала тапочки, шили мы и бурочки из старой одежды.

Очень много всяких дел мы делали сообща: копали огород, обрывали вишню и смородину на варенье, чистили рамы от старой вощины, заклеивали стаканы и баночки с медом «фирменными» этикетками (на продажу). Папа имел несколько медалей за пчеловодство. Пасека была серьезным подспорьем нашему семейному бюджету. Страстный пчеловод, отец старался приохотить к пчелам и нас, детей. Манит меня соблазн предаться лирическим воспоминаниям о том, как папа поздним вечером вел нас, старших, на пасеку послушать пение матки, чтобы предугадать, какой улей завтра будет роиться. В мире тихо, таинственно. Папа аккуратно пробирается между пчелиными домиками, убавляя шаг, а мы крадемся на цыпочках. Вдруг из улья слышатся тонкие, ни на что не похожие звуки. Что в них: жалоба или мольба?.. Стоим замерев. Мы прикоснулись к тайне.

В школьном коридоре, на подоконнике — стеклянный «наблюдательный» улей. К нему на переменах подходили ученики, и папа, если позволяло время объяснял, как отличить рабочую пчелу от трутня показывал «царицу» пчелиной семьи — матку. К «наблюдательному» улью школьники относились с жадным любопытством и большим уважением. Не было случая, чтобы кто-то толкнул или как-то еще потревожил улей. Пчел ребята не боялись: их отделяло стекло, а леток улья выходил наружу, в сад. Всей семьей мы ходили в лес, за грибами, ягодами, орехами — сколько всего этого было тогда!

Вечерами, уложив младших, часто читали вслух. Мама, молодая, постоянно напевала. Пели и вместе.

Нас, детей, никогда не ругали, не ставили в угол, не били — разве мама изредка, под горячую руку, шлепнет. Единственный раз за какое-то большое озорство папа наказал меня. Это было для меня большим горем: встала средь бела дня в спальне на подоконник, завернулась в парусиновую штору — хотелось умереть...

Родители между собой никогда не ссорились, если и бывали у них какие пререкания, то — в наше отсутствие, я так могу предположить. Помню только один их разговор на высоких нотах в голодный двадцатый год. Два месяца отцу не платили зарплату. Хлеба не было совсем. Родители горячо, вслух искали выход. Мама, не стерпев, горестно воскликнула: «Чем же я завтра накормлю нашу ораву?» Я, уже семнадцатилетняя, обиделась за «ораву» и выпалила во весь голос: «Если не можете прокормить, не надо было заводить столько детей!» Мама удивленно взглянула. Отец строго сказал: «А вот это не твоего ума дело». И... заплакал.

Мой отец всю жизнь вел два дневника. В одном — делал короткие записи семейных и общественных событий. В другом — ежедневно фиксировал состояния погоды и природы: температуру воздуха, направление ветра, прилет и отлет птиц. Дневники эти погибли в 1942 году. Несказанно сожалею. Вслед за отцом вели дневники и мы, старшие дети. Дневник юных лет я сожгла, застыдившись, — слишком много в нем было тайных любовных мечтаний. Позже писала много писем. Некоторые из них берегу. Это письма о несказанном горе — гибели моего старшего сына на фронте за 42 дня до Победы,— мне вернули их сестры. А о рождении младшего, еще в 1935-м, я сделала запись в тетради. Ликующие строки: так я была тогда счастлива. Сейчас он отец двух замужних дочерей, дед троих внуков.

Сохранился у меня дневник моего брата Алеши. Он вел его в двенадцать — четырнадцать лет (1920—1922 гг.). Летопись уникальная. Точное описание дел изо дня в день, характеристика быта семьи. Цел у меня и дневник сестры Натальи. Храню, как самую священную реликвию, четыре письма моего будущего отца моей будущей матери (1902 г.). Эти письма и дневники, как и письма мужа, погибшего в ГУЛАГе в 1943 году, я возила с собой в эвакуацию в Зауралье. В этих бесценных документах — моя жизнь и жизнь моих дорогих родителей.

Нас воспитывали так, что сколько б ни было нам лет, мы, дети, всегда помогали друг другу, а в тяжелых ситуациях бросались на выручку. На сегодня нас осталось двое: я — самая старшая и Вера — самая младшая, родившаяся в голодном 1921 году. Имя ей дал папа, выразив тем самым уверенность, веру в то, что все плохое минет, а лучшее — впереди...

О.КРЕТОВА