Наверное, писатель на то и писатель, чтобы сопереживать всему, чем жив человек. А если сам он постоянно живет в деревне,— куда же денешься от ее боли и бед?
На моих глазах умерло несколько деревень в округе. Зрелище — не приведи Бог! Умерла и наша. Надо было искать другую. И тут оказалось, что на жертву надо соизволение. «Боги» просто так, только потому что тебя «потянуло», жертвоприношений не принимают. Они расспросят, кто ты, какие у тебя цели, не станут ли твои намерения поперек дороги, и, если сочтут нужным, соизволят дать разрешение; блага от твоей жертвы невелик, но и вреда, похоже, не будет — живи. И начинаешь жить, постоянно оглядываясь на «богов»: не прогневить бы. Живешь из милости. Не я один испытал это унизительное чувство зависимости — многие. Очень многие. Сотни были выселены прокурорскими протестами на «незаконность проживания». Деревни, как осенние мухи, мрут одна за другой, а «боги», то бишь местные власти, изгоняют людей, на старости лет пожелавших отдать последние силы земле, продлить, елико возможно, жилой дух в обветшалых хатах. Сумасшествие овладело «богами»! Никакой разум не в силах объяснить насильственное умерщвление своей кормилицы.
Впрочем, писателям везло, «боги» им благоволили. Художникам и артистам тоже, особенно «заслуженным» и «народным»: престижно иметь в приятелях знаменитость. А на писателей еще и расчет: могут и прославить. Иной «божок» без околичностей ставил условие: «Опиши мою жизнь. Заартачишься — пробкой вылетишь»... Власть — всегда власть, кто-то гнет, кто-то сгибается.
Как бы там ни было, а эта категория дачников потихоньку в деревню внедрилась. Говорю «дачников», потому что живут по принципу перелетных птиц. Постоянных исключительно мало. У постоянных, видимо, корни особенные, попробуют выдернуть — переберутся на асфальт, ан нет, не приживаются. В общем, это — обреченные. Уж на что «областники» крепко привязаны к своим краям — из губернских центров в столицы не рвутся,— а и тех не сравнишь с «дере-венцами». Хотя бы по терпеливости. Не выдерживают «областники» деревенской среды, не говоря уж о быте: скучно им и неуютно.
Ну, так что ж, коль автор — один из обреченных, ему, как говорится, и карты в руки, пусть объяснит ученой даме из большого города, что это за чудо — писатель в деревне. Начать, пожалуй, следует с бытоописания, нынче интерес к деревенскому быту велик: разочарованный в «комфорте цивилизации» горожанин пожелал сесть на землю. Авось мое описание поможет.
Можно бы слово в слово скопировать Энгельгардта, автора знаменитых «Писем из деревни»: «Выпив водочки и поужинав, я ложусь спать». Энгельгардт говорит, что редактор, не желая урона его имени, «выпив водочки» вычеркнул. Мне урона бояться нечего, потому что, во-первых, особого пристрастия к спиртному не имею, а во-вторых, и имел бы, так выпить-то, увы, в доме не найдется. Ну, было время, было — «сухим» мужик по улице не ходил, особенно под вечер, но — кончилось. Теперь в деревне закон: в месяц по бутылке на душу. Обоего пола, но взрослую. Детские души не в счет, водка все же не сахар.
Кое-где, правда, женский пол, особенно старух, пытались вычеркнуть, но старухи взбунтовались, им без бутылки хоть помирай! Не для питья — для товару. Оно бы и старухам не вредно вечерком лафитничек принять, от хворости или от печали, да приходится отказывать себе в столь малом удовольствии — огород дороже: без бутылки не вспашут. И дров не привезут, и поросенка не завалят, и вообще никакой услуги без этого товару не дождешься. У мужиков нюх на удивление, за версту чуют, у какой бабки непочатая стоит. Тут уж они делаются до того услужливые, до того милосердные — милее души во всем мире не сыщешь.
Меня тоже посещают. С предложением обмена: услуга на талон. Услуги, конечно, нужны, но ведь и в удовольствии — «выпив водочки и поужинав...» — себе не откажешь. Вот и плывешь между Сциллой и Харибдой. Бывает по-всякому, смотря по тому, что в данный момент припекает: дрова —- талоном жертвуешь, простуда — расположением услужающего. О время-времечко!.. Помню, с войны пришел — полушубок шил, шинель-то пора было менять на цивильное, так за два пореформенных червонца портной согласился. Нынче червонец силы не имеет.
Не стану врать, что одним талоном обхожусь. Выкручиваюсь. В соседней области продают вольно, знакомых попросишь — привезут. Иногда гости выручают. Нынче ведь и гость пошел себе на уме. Норовит на чужой талончик проехаться. А как его осудишь, если и у него гости случаются. Каждый из нас — то гость, то хозяин. Лицом в грязь ударить никому не хочется. Говорим вот об интеллигентности... На мой взгляд, интеллигентность — это когда без задней мысли. А бывает ли нищий без подоплеки? Вряд ли. Вот и приходится прощать интеллигенту заднюю мысль, делать вид, что «ложь во спасение» принимаешь за чистую монету. Он же сам мучается.
Опять обращаюсь к Энгельгардту. До чего схожи ситуации! Помните, рассказ о хождении «в кусочки»? У крестьянина кончился хлеб, и сначала дети, потом женщины, а под конец и сам хозяин отправляются «в кусочки», то есть за мирским подаянием. Примечательна та стыдливость, та стеснительность, с которой бесхлебный мужик входит в избу и молча стоит у порога, и та уважительность к его затруднению, то внутреннее благородство, с каким хозяйка избы подает «кусочек». Почти так же и мы принимаем нынче гостя, уважая его затруднение и зная, что завтра и сам будешь чьим-нибудь гостем и станешь, потупя очи, уверять, что чай пьешь только несладкий, а белый хлеб вовсе не потребляешь во избежание полноты, с выпивкой же «завязал» раз и навсегда. И как-то привыкли, притерпелись, не замечаем ложности положения и, представьте себе, раскованно и горячо рассуждаем о политике, культуре, бездуховности — о всяких таких материях, лишь бы не затрагивать самого горького — нашего нищенского бытия.
Допускаю, что иному читателю покажется странным начало моего рассказа. Что уж, автору не о чем больше говорить? Объясняется сие просто: перечитываю Энгельгардта. Недавно его опять переиздали, раскрыл — и погрузился в деревенский быт столетней давности. Как же много там схожего с нашими днями!
И коль уж начал на этой ноте, то представим себе счастливый случай, когда, выпив водочки и наговорившись всласть с приятелем, писатель в деревне ложится спать с надеждой на новый день. Чего он ждет? Пошли Бог вдохновения? Бывает. Но чаще — просто хорошей погоды. В деревне все живут погодой. Первое и главное наше желание — погода: пролился бы дождь, выдалось бы вёдро, ударил бы мороз, подсыпало бы снегу... От погоды — и настроение и работа. Конечно, не в той степени, что во времена Энгельгардта, когда деревня жила своим хозяйством, но все же и ныне загад-наряд «смотря по погоде».
Погода и хозяйство... Странные метаморфозы претерпела их прямая и вечная зависимость. Сейчас мне шестьдесят с хвостиком, если отбросить «хвостик», то ровно шесть десятков лет память фиксировала деревенскую жизнь, и теперь могу сказать, когда, почему и как слабела, разрывалась и вновь восстанавливалась связь человека и погоды. Связующее звено — хозяйство. Свое. Большое или малое — не суть, но — свое. Такое, которое ведется твоей думой, твоим загадом. Отстранение мысли от хлеба, от скотины, от земли или соединение их качественно меняет отношение человека к природе. Если хозяйство свое, хозяин и природа слиты, погода руководит им каждодневно, она его учит науке выживания. Если не свое, связь теряется, природа становится ненужной, а погода докучливой. Нехозяину ведь не угодишь: то ему жарко, то мокро, то морозно...
Деревня прошла, что называется, все классы этой школы. Ходила и связанная, ходила и свободная. И от той науки скудел мужик умом и изощрялся в хитрости. На небо не глядел, птиц не наблюдал, леса пугался, дождем раздражался... Схватились учителя за голову: да как же он, такой-сякой, неразумный, не понял, что создают ему условия для всестороннего развития! Свалили на тупость мужика и на вероломство природы.
Как-то на лесной заглохшей дороге набрел я на сцепку борон «зигзаг». Давно, видно, брошена, поржавела и травой заросла. Как она тут оказалась? В лесу-то нечего боронить, значит, заволочена сюда специально, от глаз подальше, и брошена. А в сцепке три секции — шесть борон. Должен бы бригадир или механик спохватиться, куда подевались? Допустим, не спохватились. А ревкомиссия, которая в конце года все пересчитывает, перемеривает, перевешивает? Ладно, и тут поленились. А техническая инспекция из района, каждую весну проверяющая на «линейке готовности» наличие техники? Шесть борон — не иголка, заметить нехватку можно. Можно, коль забота есть, а ее-то как раз и нет — пропала. Представим себе всю цепочку от бороны до рудника, пройдем все конторы от деревенской до министерской и увидим, что везде заняты производством и его планированием, везде руководят, а сцепка борон для них — мелочь, за нее отвечать некому. Так вот, если у работника нет заботы, если все вокруг него — не его, не свое, то такой работник-нехозяин разорит страну, все национальное богатство пустит по ветру. С чем он успешно и справился. Но его ли винить в нерадении, если именно такой, свободный от собственности, и был запрограммирован системой?
Слава Богу, поумнели. Распорядились: бери, мужик, землю, води скотину. И откуда что взялось! И на траву мужик глядит: эх, дождичка бы на нее! И на небо: хоть бы ведро постояло! И на пашню: ах, нечистики, до чего ж истощили кормилицу! Но, увы, не всякий. Пока еще не всякий, много-много таких, кому погода — все та же одна докука. И все-таки стронулось что-то на Руси...
Ну а писателю чего загадывать погоду, ложась спать? Поле не пахать, сено не косить... Так-то оно так, но душе не прикажешь — болит. У соседа картошка не уродила — сочувствует, у другого поросенок пал — сострадает, у третьего дожди сено погноили — сожалеет. Кто знает, отчего так? Наверное, писатель на то и писатель, чтобы сопереживать всему, чем жив человек. Так что и погоду, коль от нее зависит наше бытие, станешь загадывать. А конкретная причина, как говорится, проще пареной репы: погода — твое состояние, позволят хвори за столом посидеть или промаешься день без толку?
Проснувшись и выпив чаю, я иду в лес. Лес начинается от крыльца — хорошие сосновые боры на все четыре ветра. Наша округа — лесисто-озерные отроги Валдая, называемые Торопецкими грядами, переходящие в Невельско-Витебскую возвышенность. Край древнейшей культуры, стык трех областей: Псковской, Смоленской, Витебской. Даже названия говорят, что тут пересечение двух исторических дорог: с севера на юг — путь «из варяг в греки», а с запада на восток — путь иноземных ратей на Русь.
Я хожу в лес, как в храм, в котором душа причащается великим прошлым и переполняется болью от грустного настоящего. Никогда тут богато не жили, скудная земля не оплачивала труд настолько, чтобы можно было отложить и накопить, а все же пусть не покажется странным, бедную свою кормилицу здешний мужик любил больше, чем иной в богатых краях. Не оттого ли и характером он выдался стойкий и терпеливый, готовый к невзгодам, не перестающий верить в бессмертное «авось»? И закрадывается у меня сомнение: не оно ли, оставленное без любви и терпения, поспособствовало разгулу отторжения — да пускай себе мудрят, авось не пропадем? Да, любовь и терпение ушли из души вместе с понятием «мое», душа выхолостилась, и ничто равноценное не пришло на смену, осталась устрашающая пустота, превратившая хозяина в губителя: авось, на мой век хватит! Заросла земля, задичала. Одичал и земледелец — отторжение от земли и природы как от живительного источника иссушило дух его, лишило памяти.
Человек вовсе не царь природы, он дитя ее, и, пока кормится плодами земли, взращенными своими руками, дите это разумно, а как потянется за чужим, так и возомнит себя царем земным, не подозревая, насколько это гибельно. Природа в любом состоянии полна величия, а человек в гордыне своей жалок. Наказание и тут не замедлило воспоследовать: с озера воды не попить, с луга пчеле нектара не взять, в лесу ни гриба, ни ягоды не сорвать...
Как-то в пору грустного увядания природы прошелся окрест села, поглядел на следы так называемой производственной деятельности — и до того тяжко и обидно стало на сердце, что не выдержал, сел к столу и написал в газету обращение к землякам:
«Что творишь ты, земляк! Я столько потратил слов, и устно и письменно, пытаясь достучаться до твоего разума,— все напрасно. Ты слышишь, но не воспринимаешь. Не хочешь обременять себя думой. Живешь абы день прошел. Встал, влез в свою упряжку, протянул воз от сих до сих, выпрягся и — к кормушке. Извини, но так живут лошади. Человеку положено думать.
Почему же ты не думаешь? Не думаешь о том, что будет завтра с твоим домом, с твоими детьми, с землей, которая тебя кормит? Неужели тебе настолько заглумили голову «производственными задачами», что ты уже ничем другим не живешь, что тебе недосуг поднять голову и поглядеть на дело рук своих? Ну скажи, пожалуйста, на что тебе будут миллионы куриных яиц, которые ты пока еще собираешь сегодня на фабрике, если завтра не станет вот этого леса, если болота и озера превратятся в зловонные лужи и ты не отыщешь чистой водицы, чтобы утолить жажду, если зеленый покров земли сдерешь колесами и ветер поднимет тучи песка и понесет в твои окна и двери? Ведь ты бросишь все и подашься куда-нибудь. А там что же, опять за свое, опять бездумье? Земля велика, но и у нее предел есть»...
Непонятно. Высокое начальство предписало обсудить обращение на сходах, а свое, деревенское, и в ус не подуло, как будто и не к ним писано. Если есть в нынешнем сельском мире что-то, перед чем становлюсь я в тупик, то это — оно, малое деревенское начальство. Вот надо же, всю жизнь иметь с ним дело — и не постичь! Что они за люди? Кто их породил? Совершенно не терпят разумного слова. Какая-то дикая амбиция: в учителях не нуждаемся! В то же время раболепия перед чином хоть отбавляй. Изреки заезжий чин какую угодно чушь — маленький деревенский начальник в исполнительском раже готов лоб расшибить. А когда их много — на пятерых работников по «чину»,— это уже народное бедствие. Но об этом — в свое время...
Из утренних походов по округе я уже давно не возвращаюсь в светлом состоянии духа. Бывало, живя на Волге, каждое утро приносил тридцатистрочную «лесную» миниатюру, глаз подмечал, и душа отзывалась на малейшие интонации природы, ныне же словно ослеп и оглох, даже величие столетних сосен не приносит успокоения.
М-да... Походишь по лесу часок-другой и возвращаешься с распухшей головой. Бывает, разгрузишься за столом над чистым листом бумаги, а бывает, и заколодит. Тогда ищи работу рукам.
комментариев: 3
комментариев: 1
комментариев: 1
комментариев: 2
комментариев: 1
комментариев: 2
комментариев: 1
Не ждите самого подходящего времени для секса и не откладывайте его «на потом», если желанный момент так и не наступает. Вы должны понять, что, поступая таким образом, вы разрушаете основу своего брака.
У моей жены есть лучшая подруга. У всех жен есть лучшие подруги. Но у моей жены она особая. По крайней мере, так думаю я.
Исследования показали, что высокие мужчины имеют неоспоримые преимущества перед низкорослыми.
Из всех внешних атрибутов, которыми обладает женщина, наибольшее количество мужских взглядов притягивает ее грудь.
Если мы внимательно присмотримся к двум разговаривающим людям, то заметим, что они копируют жесты друг друга. Это копирование происходит бессознательно.
Дети должны радоваться, смеяться. А ему все не мило. Может быть, он болен?
Школьная неуспеваемость — что это? Лень? Непонимание? Невнимательность? Неподготовленность? Что необходимо предпринять, если ребенок получает плохие отметки?
Комментарии
+ Добавить свой комментарий
Только авторизованные пользователи могут оставлять свои комментарии. Войдите, пожалуйста.
Вы также можете войти через свой аккаунт в почтовом сервисе или социальной сети: