Интервью

Владимир Гостюхин: «Будут внуки — надо их учить жить смелее»

Напряжение было столь велико, что после финальной сцены самоубийства, вошедшей в фильм вторым дублем, я упал на руки режиссеру и не приходил в себя минут пятнадцать...

Оказывается...

Наука и спорт

Высокие достижения спортсмена зависят не только от физической формы, но и от того, как он экипирован. Спортсмен может и не знать, сколько всяких ноу-хау вложено в его победу.

Присоединяйтесь

• RSS

Кому нужна война с мужиком?

Рузвельта Малхасяна поджигали два раза. Подпирали двери вагончика, где он жил с арендной бригадой, и поджигали. Хорошо, окна вагончика без решеток. Разбивали стекла и выпрыгивали. Спасались.

А дальше что? Податься некуда. На жалкую кучку людей, жмущихся к полыхающему вагончику, село смотрело враждебными черными окнами. И участкового не дозовешься: он в восемь часов вечера запирается дома на все засовы, мол, делайте с «этими» что хотите. И сельчане «делают»: караулят, устраивают драки, поджигают...

Бог их простит. А заодно и меня за то, что скажу: можно понять истоки их озлобленности. Это ведь не село — само слово «село» предполагает какую-то обжитость, уют. а совхозный поселок. На советском языке — «центральная усадьба». А те поселки, что вокруг, тоже не имеют человеческих названий, а на том же советском языке именуются «отделениями» и различаются по номерам. Со дня основания в Озерном не знали достатка, вся жизнь, и совхозная, и личная — сплошной убыток, всяк, кто мог, уехал куда лучше, остались те. кому податься некуда, кругом голая степь, пыль, запустение, обшарпанные дома — обшарпанная жизнь... А тут «эти» понаехали: работают от зари до зари, с каждого поросенка глаз не спускают, мясо сдают десятками тонн, деньгу зашибают!

Конечно, как такое стерпеть. Злоба на свою скудную жизнь ищет выхода.

В общем, Рузвельту Малхасяну с его бригадой там, в совхозе «Озерный», все равно не дали бы работать. А тут еще, к несчастью, директора совхоза Песоцкого, того самого, что знал Рузвельта трактористом и пригласил сюда на аренду, перевели в другой район главным агрономом. Новый же директор, недолго думая, собрал совет трудового коллектива и расторг арендный договор. Дескать, кукиш вам, хапуги!

Еще прошлым летом, когда я узнал от Рузвельта об этой истории, запала мне в голову мысль поехать к тому директору и сказать: дорогой товарищ, объясни мне просто, по-человечески, логику своих поступков. Я понимаю, ты привык: что хочу, то и ворочу. Но ведь не во вред же себе! Ведь в твоем совхозе пало двести поросят из пятисот, а у Рузвельта — девять. Твой совхоз убыточен, а арендаторы дают стабильную прибыль. И мясо, выращенное бригадой Рузвельта, засчитывают в план совхоза. Объясни, дорогой товарищ, почему ты рубишь сук, на котором сидишь?

Вот что я хотел ему сказать. Но потом пришел к простой мысли: а почему тот директор обязан быть лучше нас? Он что, не народ? Не мы с вами? Он что, не несет в себе нашу психологию и мораль: отнять, поделить, не пущать, не дать разбогатеть?

Запомнилась совхозная экономистка, которая для меня подсчитала, какие убытки — сотни тысяч — приносит государству совхоз «Озерный» и какую прибыль дает арендная бригада. Так вот, она сказала... Знаете, что она сказала? «Разгонять надо этих арендаторов, а то скоро нас разгонят».

Я вспомнил другого знакомого из Петропавловска, шофера-аса Толю Рассказова, который жил назаимке и взял на откорм бычков и свиней. До него тоже добрались: подперли кольями двери сараев и подожгли. Толя отстроился, снова взял скотину на откорм — и снова подожгли. Так он и перебрался в город. В прошлом году говорил мне: «Директор зовет... Но я пойду, если только дадут ссуду тысяч пятьдесят или сто, чтобы отгородиться, отстроить усадьбу не ближе двадцати километров от села».

Понимаете: человек хочет отгородиться от людей, то есть от нас с вами.

А Колгушкин? Печально известный на всю область местный житель Андрей Юрьевич Колгушкин? Он ушел на пенсию по инвалидности, переехал в родительский дом, в халупу в заброшенной деревне Ивановке и развел там «кулацкое подворье». Да так старался, так вошел во вкус, что «трудотерапия» подействовала — выздоровел, инвалидность с себя снял. У него восемь лошадей, двадцать дойных коров, тридцать свиней, а поросятам, подсвинкам, овцам, козам и курам счета нет. Трактор купил списанный и грузовичок. Не удивляйтесь, что «частнику» гостехнику продали: сами знаете, нынче за мясо можно все добыть. Колгушкин так и говорит, оглядывая свое стадо: «Моя валюта никогда не обесценится!» Он списанные пиломатериалы купил и коровник построил. На зиму обкладывает его тюками соломы. Летом ту солому пускает на подстилку, коровник проветривается, просушивается, прокаливается на солнце. Не то что совхозные бетонные многомиллионные комплексы и фермы, где всегда холодно и сыро.

Колгушкину от нас ничего не надо, он одного только просит: официального статуса фермера и земли, дарованной ему навечно. И тогда он собирается потягаться с целым совхозом. Он и сейчас может построить добротный коровник, вместо халупы поставить три дома: для себя, дочки и сына. Но боится: в любой час могут подогнать бульдозер и разворотить все его хозяйство.

И правильно делает, что боится: его «поместье» как бельмо на глазу и у совхоза, и у районных властей. Только заступил Колгушкин межу, залез на неведомо когда заброшенный участок,— его сразу обвинили в захвате земли! Только завели местные газетчики речь о том, что надо бы отдать Колгушкину под выпас заросший бурьяном пустырь, как тотчас из совхоза пригнали трактор и пустили заброшенную землю под плуг, наворочали глыб и назвали все это «коренным улучшением»...

В общем — плохо. И с таким народом, то есть с нами, иметь дело нельзя. Мы сами не умеем, не хотим жить по-человечески и никому другому не позволяем. На этом можно бы и закончить. Но вот какая штука: все, что я рассказал, хотя и правда, да не вся.

Бригаде Рузвельта Малхасяна совхоз отдал тридцать девять тысяч рублей. Адвокат советовал подать еще один иск: на двадцать семь тысяч невыплаченной средней зарплаты за семь безработных месяцев, и гарантировал победу. Но Рузвельт махнул рукой, сказал: если бы деньги должен был вернуть директор, я бы судился до последней копейки, но их возьмут из кассы, а хозяйство и так нищее...

И — уехал. Подался к своему бывшему директору Николаю Филипповичу Песоцкому, который стал главным агрономом Соколовского района: красивого, озерного, лесного района. Песоцкий свел его с Юдаковым, директором совхоза «Березовский».

Словом, оказался Рузвельт в Борневке. Здесь ему понравилось. Народ спокойный, доброжелательный. Деревня старая, обжитая. У реки. А рядом по шоссе — город. Чем не жизнь!

Но выйдешь за околицу и — все, как у всех: развалины, заброшенные бетонные стены посреди чистого поля, груды железа там и сям, в общем — обычный, тоску наводящий совхозный пейзаж.

Так что начинал Рузвельт с нуля — со строительства. Перегородили его ребята громадный бетонный ангар кирпичной стеной, побелили, провели тепло, установили клетки — своими руками, за свой счет. И только потом приступили к главному. Полтора года назад, когда они сюда приехали, здесь было пятьдесят свиноматок. Сейчас их — сто шестьдесят. Еще через полтора года будет пятьсот.

Минувший зимний опорос пришелся на крещенские морозы. В Северном Казахстане минус двадцать пять градусов с ветром — норма. А новорожденным поросятам хоть бы хны — бегают, визжат, дерутся друг с другом. Казалось бы, что тут удивительного? Ничего. Если не знать, что раньше зимнего опороса в хозяйстве не было — маленькие хрюшки просто вымирали. А эти живут-здравствуют, потому как Рузвельт, его племянники Мурад и Миян, их жены Света и Рита, Гаруш Мамиконян, Василий Никиша и Марат Кайрулин ночами не спят, комбикорм через ручное сито просеивают... Да что говорить —- и так ясно: на себя люди работают, а не на дядю.

Одновременно Рузвельт ведет строительство, восстанавливает заброшенные бетонные коробки. Отдельно будет маточное поголовье, отдельно — откормочник. Землю хочет взять, чтобы самому корма выращивать. Ездил в город, начал переговоры об открытии своего мясного магазина. А поскольку пустующих бетонных коробок много, то почему бы в одной из них не устроить звероферму, не развести песцов, норку?..

Такова другая, самая важная для нас часть правды. Она и в том, что однажды пришел к Колгушкину городской человек по фамилии Ситников, дачник из той же Ивановки, начальник станции техобслуживания автомобилей, и сказал: давай мы с тобой заключим договор, ты нам — мясо, а мы тебе — деньги, посильную помощь. Если договор — значит, Колгушкин как бы на службе. И в случае чего за тунеядство не притянут ни его, ни его сына.

И взял Колгушкин на «харчевое довольствие» сто двадцать городских мужиков со станции техобслуживания. И снабжает их мясом, а в среднем в год на каждого по семьдесят-восемьдесят килограммов приходится. Как в высокоразвитых странах.

А еще прошел слух, что один громадный завод в Петропавловске хочет специально для Колгушкина построить большое фермерское хозяйство, вложив в дело чуть ли не полмиллиона рублей. Только приходи, Колгушкин, владей, корми!

Но это в другом районе, и Колгушкин колеблется: хочет в своей деревне, на родительской земле получить право жить и работать.

И получит. В этом я уверен еще и потому, что недавно в Петропавловске встретил Иглека Усинова. Иглек — это уже другое поколение. Молод. Современен. За плечами — институт, полеводческий комплекс, которым он руководил в совхозе имени Хмельницкого в самом дальнем Тимирязевском районе. А потом, собрав вокруг себя таких же молодых ребят, взял землю в аренду. Получили большой урожай, заработали кучу денег. Сейчас подумывают о расширении дела, о том, чтобы самим выращивать зерно, выпекать хлеб, откармливать скот, производить и продавать колбасу.

Конечно, кругом рогатины. От дирекции совхоза до облисполкома и агропрома. Больше всего Иглека бесит обтекаемость и неопределенность. Ему во всех кабинетах говорят: ты вроде бы и «наш», и в то же время «не наш»... Уж лучше бы откровенно душили — тогда хоть ясно.

Но так или иначе, а Иглек уже не тот, что раньше. Уже не кипит, не возмущается, настроен решительно, собран как сжатая пружина, знает: так просто ничего не дадут. Надо делом доказывать свою правоту или — сиди и не рыпайся.

А приехал он в Петропавловск, проделав триста с лишним верст сквозь метель и пургу, потому что прослышал о Колгушкине, узнал, что его брату-арендатору, одиночке Колгушкину, не открывают счет в банке. Мол, необходимо чье-то солидное поручительство. И приехал поручиться за Колгушкина. Своими кровными деньгами.

Вот и будь после этого пессимистом. К тому же Иглек собирает сейчас всех арендаторов и фермеров в союз. Так что теперь Малхасяна, Колгушкина. Усинова и всех других гость руками не возьмешь.

И  о самом главном. На мой взгляд, сейчас на чашу весов положены война я мир.

К примеру, много лет дружу я с директором совхоза «Березовский» Виталием Михайловичем Юдаковым. Сколько дружим, столько и спорим. Я — за вольное фермерство, он — за совхозы. Но вот что интересно: доярок перевел на аренду он, Юдаков, убежденный «совхозник». Рузвельта Малхасяна приветил, отдал ему в аренду практически все свиноводство — он же, Юдаков. Неужели Виталий Михайлович не понимает, что от аренды рукой подать до вольного фермерства, а там, глядишь, и сталинской аграрной системе конец? Понимает. Так в чем же дело?

Для него общая польза, результат — выше личных амбиций, мнений и пристрастий. Был бы хлеб, молоко, мясо, а как имя «автора» — совхоз, колхоз, арендатор или фермер,— в конечном счете не суть важно.

Так может хватит нам делить деревню на «свою» и «чужую»? Может, задумаемся над тем, кому нужна война с мужиком? Ход жизни подталкивает нас к осознанию необходимости союза директоров с арендаторами и фермерами. Разве не дополняют друг друга энергия, предприимчивость, трудолюбие, порыв к свободе одних и знания, опыт, масштабность мышления, наконец, мощная материальная база — других?

Это будет могучий союз, которому по силам вытащить страну из продовольственного кризиса.

Иные видят решение проблемы в одном: стоит только дать мужику землю — и завтра наступит изобилие. 3 идеале это, конечно, так. Но будем реалистами: путь намного сложнее. Мы же видим, что происходит в действительности. С одной стороны — препятствуют изо всех сил, а с другой — мужик и сам остается в нерешительности, побаивается действовать. видя такое. Тракторы, сеялки, комбайны, ремонтная база — у кого? В том и дело! Но если он. мужик, будет знать, что директор за него — тогда и смелости прибавится. Тогда и с инстанциями побойчее можно общаться.

А мы не разбираясь видим в нем монолитного врага.

Давайте же, наконец, задумаемся. И вспомним, что в войне лучших с лучшими всегда победителем оказывался люмпен — бездомный босяк, бродяга, которому не надо ни-че-го! Вспомним, что такое уже было. Может, хватит?

Сергей БАЙМУХАМЕТОВ