Интервью

Владимир Гостюхин: «Будут внуки — надо их учить жить смелее»

Напряжение было столь велико, что после финальной сцены самоубийства, вошедшей в фильм вторым дублем, я упал на руки режиссеру и не приходил в себя минут пятнадцать...

Оказывается...

Наука и спорт

Высокие достижения спортсмена зависят не только от физической формы, но и от того, как он экипирован. Спортсмен может и не знать, сколько всяких ноу-хау вложено в его победу.

Присоединяйтесь

• RSS

ПО МОЕМУ ХОТЕНИЮ.

Неохотно мы поселяемся на первом этаже, ох, неохотно! Да и чего хорошего? Тут тебе и сырость, и грязь, а уж насчет шума и вовсе говорить не приходится. А кто из нас, горожан, рискнет в душную летнюю ночь открыть окна, когда до них рукой подать?

И все же есть свое преимущество у первого этажа.

Живешь, по сути, у самой земли, и до того она близка, наша родимица, что хочешь не хочешь, а уподобит глаз даже самой малой мелочью. Будь то божья коровка, муравей или... пушинка одуванчика — все примечается как что-то большое, важное. Вот и привыкает иной «нижний» житель к созерцательному сидению у окна, и уже не только на палисадник устремляется его взор...

Такая ли, бывает, заботушка подступит, куда ни кинь — везде клин. Но стоит мимо пройти случайному прохожему, как дотошное око ухватится за него, прощупает с ног до головы. Множество невидимых лучиков соединит с этим человеком, и вдруг дума, которой безутешно мучился, начинает потихоньку разрешаться.

Допустим, на дворе лютая зимняя стужа, и вроде бы ни к чему глазеть в окно, знай радуйся теплу, да и только. Ан, нет! Не уйти от стародавней привычки, и все, что лежит на душе, обязательно отыщешь в заиндевелых деревьях, нахохлившихся воробьях или все в том же случайном прохожем. Уж ему-то не помешает появиться никакое ненастье.

Но с особой, ни с чем не сравнимой жадностью земля зовет весной, в ту ослепительную пору, когда с крыш уже не течет, а кое-где еще видны блеклые стежки льда. Они интересны своим упорным нежеланием таять. Попробуйте им посочувствовать, и они исчезнут. Право слово — исчезнут, как по щучьему велению.

По щучьему велению, по моему хотению... Сижу себе, поглядываю на свеженькую игрушку. Ее не так давно поставили посреди сарайного ряда. Хотя он ровесник нашего дома, в нем отличные погреба, и потому переживет не одно постановление о сносе. И все-таки он ненамного старше соседнего мальчугана, что занят голубями. Настоящими, которые в голубятне живут, в той самой свеженькой еще игрушке. Что и говорить, довольно редкое увлечение среди теперешних сорванцов.

Ну и на здоровье, голуби-то всамделишные. Не то что те выродки — расплодились тучами по всему городу, проходу не дают, жирные, квелые, не радость от них, одна гадость.

А парень растет, тянется, занимается своим делом.

Двое у него дружков, да что-то сегодня носа не кажут. Ну вот, легки на помине. Видать, весной все же невмоготу долго отираться по подъездам. Тоже тянутся, растут...

Что это? Никак земля шевелится? Перевожу взгляд к ближнему сараю. Батюшки, крыса! Да какая здоровенная, прямо-таки настоящая шушера! Но больше всего ошеломляет хвост — не столько размерами, сколько двумя ороговевшими кольцами. Они так омерзительно желтеют у основания, аж дрожь берет...

Она, похоже, подслеповата, медленно кружит у стены сарая, то и дело тыкаясь носом где в землю, где в редкие блинчики льда. И вдруг берет курс точно к тому месту, откуда мальчишки с задранными кверху головами наблюдают за «высшим пилотажем». По этой причине они не видят приближающееся к ним чудовище. Но вот один из голубятников с воплями отскакивает в сторону.

— Крыса! Крыса!

Остальные сломя голову кидаются, кто куда. И тут «руководитель» полетов случайно натыкается на шушеру, падает и, дико взвыв, на четвереньках пускается наутек. Однако паника неожиданно сменяется общим весельем, ребята даже корчатся от смеха. И есть отчего.

Все видят, как перепуганная насмерть крыса во все лопатки чешет обратно и как на скользком месте презабавно буксует. В нее сразу же летят палки, куски кирпичей. Брошенные впопыхах, они не достигают цели, и животное скрывается в ближайшей щели сарая. Ребята, смеясь и жестикулируя, возвращаются к голубятне. Потом как ни в чем не бывало задирают головы кверху.

А я отдаюсь размышлениям.

Все-таки это странно — разгуливать средь бела дня, когда вокруг полно врагов. Неужто дыхание весны пересилило извечный инстинкт самосохранения? Да мало ли о чем можно гадать, и все будет правдоподобно, но, увы, недоказуемо... Интересно, отважится ли еще раз обитатель подземелья на дневную прогулку? И если да, то как скоро?

Ну вот, нашел над чем голову ломать, будто уж и нет дел поважнее.

Что за роскошь, это ярое весеннее утро! Воскресенье, и чего бы, кажется, не понежиться в постели. Не тут-то было. Чуть свет — душа на ноги просится. Полежишь еще минуту-другую, и, если не скинешь одеяло, совестно делается, право слово.

Открываю форточку. Так, без определенной цели смотрю в окно. Двор нем и пуст, если не считать воробьиного чириканья и дворничихи, которая скребет метлой асфальтовую дорожку сразу же за сарайным рядом. Машинально, как бы невзначай окидываю взглядом торцевую стену сараев... Что такое? Не верю своим глазам: крыса прогуливается! Вот уж действительно, кто рано встает, тому бог дает.

Зверек, конечно же, помнил вчерашний инцидент и на сей раз значительно сократил свой маршрут. Его дерзость, осторожность, фантазия (как угодно можно считать) теперь измеряются пространством в три-четыре метра — от ближнего угла сарая до жиденьких по весне кустов акации. Все те же неторопливые движения взад-вперед. Все то же обнюхивание земли, окружающих предметов, воздуха.

Странное дело, чем пристальнее вглядываюсь в этого увальня, тем меньше неприязни к нему. Напротив, я даже ощущаю нечто похожее на симпатию. Чем не милая картинка? Сидит на задних лапках, передние держит на груди, мордочка высоко задрана — точь-в-точь суслик, благодушно греющийся на солнышке.

Из звуковой гаммы улицы выпадает размеренное шуршание метлы. Так, значит, дворничиха кончила работу, и это мне не нравится. Если она сойдет с дорожки и двинется к дому напрямик — прощай представление! Надолго, может быть, навсегда. Заклинаю: «Иди по дорожке! По дорожке... По дорожке...» Тяжкое это дело — передача мысли на расстояние, прямо в пот вгоняет. Все, дохлый номер... Женщина уже показалась из-за дальнего края сараев. Ну и нечего талдычить! Ага... Как будто заколебалась... Ура! Повернула назад! Так вот оно что — новые галоши. Их гипноз куда сильнее моих заклинаний. Да я не в обиде...

Ну вот, час от часу не легче! Что же ты делаешь, дурачок?

Котишка и ухом не ведет, знай себе подкрадывается. Добро бы опытный охотник, а то ведь самый что ни на есть желторотый юнец. Забияка явно покушается на прабабушку или на прадедушку и может запросто поплатиться за неуважение к столь почтенному возрасту.

Но, как известно, дурачки не всегда поддаются уговорам даже без помехи в виде двойной оконной рамы... Прабабушка, слава богу, подслеповата, и хорошо, что без очков, а то получил бы шалунишка трепку. Вместо этого она не спеша поворачивает восвояси. Не правда ли, знакомая картина — оскорбленный ветеран благоразумно пасует перед расходившимся хулиганом. И все-таки я вижу, как оторопел наш храбрец, когда перед его носом зловеще зазмеился хвост с парой ороговевших колец у основания.

И тут на пути «ветерана» неожиданно возникает препятствие — огромный рыжий котище. Словно что-то взрывается между двумя клубками — так резко они отскакивают в разные стороны с остервенелым визгом и шипением.

Короткая передышка. Противники взвешивают шансы. Бесспорно, с появлением Рыжика обстановка резко меняется. Крыса, что называется, приперта к стене. Хоть и недалеко спасительная щель, да вражьи зубы не пускают. Неужто матерая ничего не придумает?

Ну вот, опять двадцать пять!

Теперь уже любитель голубиного хозяйства крадется вдоль палисадника, притом с увесистым обломком кирпича. Открываю окно и жестами прошу парнишку отказаться от своей затеи. Он неохотно уступает мне. Но зрительский азарт не шутка. Мы оба — я в распахнутом окне, он в трех шагах от него — замираем в ожидании развязки.

Если уж идти на прорыв, то на самом слабом участке фронта. Так и есть. Моя шушера кидается на необстрелянного новобранца, и тому бы наверняка не сдобровать, если бы не Рыжик. Мощный удар с фланга, и крыса кубарем катится по земле. Еще миг, и кошачьи зубы впиваются в ненавистный загривок. Все, конец. Полная капитуляция.

Ну и ну... Просто ошеломляюще. Было — не было. Чего-чего, а в такую быструю расправу как-то трудно даже верится. Хорош ветеран, нечего сказать, не впервой же он имел дело с котами, чтобы не постоять за себя.

Победители важно расхаживают около поверженного врага, торжествуют победу. А мне что-то не по себе. Смотрю на мальчугана, ему как с гуся вода. Я знаю, чего ему не хватает. Тайны. Всего лишь обыкновенной маленькой тайны.

— Послушай-ка, парень. Ведь это не просто крыса, а самый настоящий крысиный князь!

Мальчуган тут же навостряет уши, не до голубей, успеется. Вот и я думаю...

Среди старожилов-охотников кое-где бытует одно поверье. Некоторые из них глубоко убеждены в его истинности — если не фактом собственного участия в событиях, то словами тех, кто «не даст соврать». Так вот, согласно поверью, изредка, раз или два за век, попадается вдруг такой зверь, с которым самые матерые его сородичи не могут сравниться ни ростом, ни умом, ни силой. Это и есть князь — медвежий, волчий, лисий и т. д. Взять же князя ружьем, капканом или собаками — пустая затея. С таким мнением однажды очень горячо не согласился довольно пожилой собеседник. Он-де слыхал от своего деда, что был случай, взяли волчьего князя. Ни дать ни взять по пословице: «Нет, сам я не едал. Но мой дед видал, как барин едал». Когда дед был молодым, он служил егерем у богатого помещика. Само собой, вместе с перипетиями знаменитой охоты пришлось ознакомиться и с жизнью легендарного егеря. Из нее следовало, что он был правдивейшим человеком на свете — деталь столь же немаловажная, как и спорная.

Но именно она заставляет, в свою очередь, наддать жару перед мальчуганом. Особенно надо приналечь на соответствующие подробности. Те самые, которые переносят нас в сказку.

Предвижу усмешку иных скептиков. Вот незадача — они лишены самого невинного простодушия. Что ж, попытаюсь им помочь двумя дивами. Их родила сама жизнь.

В ту первую ночь нам не повезло. Мы с товарищем рыбачили в узком заливе большого озера. Вместо ожидаемых лещей и язей нас замучил мелкий ерш. В конце концов сукин сын убедил-таки в неудачном выборе места, но менять его до рассвета не стали: время было упущено, фонарь едва светил, и куда уж там плыть в кромешной тьме да еще вдвоем на резиновой лодке.

А когда чуть-чуть развиднелось, мы залюбовались чудом.

Прямо перед нами, на пятачке водной глади, гораздо меньшем нашей лодки, заструилась легкая, прозрачная дымка. Она все росла и росла, уплотняясь в совершенно отвесный белый столб. Он чуть покачивался из стороны в сторону, казалось бы, в мертвой неподвижности воздуха и напоминал туловище огромной змеи. Было такое ощущение, что она вот-вот прыгнет на нас. Но змея, как бы раздумав, стала низко стелиться над водой, вытягиваясь в длинную ровную ленту. Достигнув какой-то невидимой преграды, она остановилась, затем круто взмыла вверх и повернула обратно. По мере движения змея превращалась в какую-то более внушительную и разумную массу. У своей колыбели она опять задержалась, будто что-то припоминая, потом решительно устремилась к берегу, чтобы заглотать его в непроницаемую молочную утробу.

Фантастическая круговерть! Поневоле подумаешь, что это не туман рождается, а выходят из неведомых убежищ таинственные духи... Но у всего на свете есть конец. Чем больше светлело и теплело, тем труднее было матери воде выращивать своих младенцев в могучих великанов. Прошло еще немного времени, и лишь легкий трепет в груди по-прежнему убеждал в том, что сказка не снилась, а только что была здесь, наяву.

Мы отгребли на большую воду, где поглубже. Утренний клев хоть и оказался добычливым, но недолгим. Вскоре усталость и, главное, приунывшие поплавки нагнали на нас полудремотную истому. Уже была одобрена мысль, что пора бы вернуться на берег, а мы как развалились, так и сидим себе в лодке, пальцем и то лень шевельнуть. Как вдруг...

Из воды почти на уровне поплавков высунулась огромнейшая щучья голова, а за ней и край широченной спины. Глаза рыбины уставились на нас с поистине гипнотическим спокойствием. Оно выражало уверенность в себе, мол, меня так просто не возьмешь, и откровенное любопытство. Казалось, еще немного, и она спросит человеческим голосом: «А что вы тут, ребята, делаете?»

Величина ее туловища, большая часть которого скрывалась под водой и только угадывалась, необычайно ухмылистая морда (так и хочется сказать — лицо) — вот что, не говоря уж о неожиданности момента, заставило нас сначала вздрогнуть, затем оцепенеть с разинутыми ртами.

И опять этот легкий и такой знакомый трепет в груди.

Само собой, дальше немого диалога дело не пошло. Еще секунда, две, три... и будьте здоровы, мужики, живите богато. Волна, поднятая рыбьим хвостом, колыхнула лодку. Эка невидаль, скажут, туман. Эка невидаль, скажут, рыбина. Представьте, самая что ни на есть настоящая! Только вся штука в том, что не каждому дано повстречать свою невидаль. Все-таки постарайтесь. Дело ведь нехитрое.

...Итак, надо особенно приналечь на соответствующие подробности.

Одна из них относится к мнению, будто у звериных князей есть на голове отметина, наподобие короны. Заманчивая картинка, не правда ли? Мальчуган так и шевелит ушами. И вдруг как завопит:

— Смотрите! Смотрите!

И впрямь, есть отчего вытаращить глаза. Крыса-то ожила, мать честная! Лежала себе, лежала, и тут на тебе, вскочила на ноги и прямиком к заветной щели. Только ее и видели.

Перевожу дух.

— Пожалуй,— говорю,— эта штуковина уже юг к чему.

Тот самый кусок кирпича все еще в руке мальчугана. Он тупо разглядывает его. Но недолго. Стена сарая гулко ухает.

— Я же говорю, ты опоздал малость.

Он озадачен. Здорово озадачен. И возбужден не меньше. Не меньше меня.

— Выходит, она... притворилась мертвой?

— Выходит, так.

Не знаю ничего забавнее борьбы простака с верой в чудо.

— И-и... значит... это и есть крысиный князь?

— Так я ж тебе про то и толкую!

— Да... н-но где же корона?

— А желтые кольца на хвосте — это тебе что?

— Почему ж не на голове?

— Ну, милый мой, это уж кому как удобно...

Так и подмывает рассмеяться, мочи нет. Да нельзя.

Чудак он начинающий, неопытный, не то что я. Того и гляди порушишь старенький домик веры. Он ведь на курьих ножках стоит, не на железобетонных опорах.

Быстро прощаюсь и закрываю окно.

Мальчуган медленно, как бы в раздумье бред к голубятне.

В его походке уже угадывается нечто такое, че никогда не было раньше и что отныне отличает его других. От тех, кто не встретил в жизни свою невидаль.

Валерий ГОРБАЧЕВ