Интервью

Клара Новикова: "Для меня нет запретных тем"

Раньше мне казалось, что, если целый вечер выступает один артист разговорного жанра,— это скучновато. Но на концерте Клары Новиковой убедилась, насколько была не права. Как она умеет общаться с залом! Да и зал, казалось, превратился в единое целое, внимал артистке, затаив дыхание. И смеялся, просто до изнеможения.

Оказывается...

Наука и спорт

Высокие достижения спортсмена зависят не только от физической формы, но и от того, как он экипирован. Спортсмен может и не знать, сколько всяких ноу-хау вложено в его победу.

Присоединяйтесь

• RSS

Дунинские петухи.

За окном серый утренний сумрак. Который час? Около четырех, по деревне уже несется звучное петушиное пение.

Дунино! Один из наших первых выездов в подмосковную деревню, где мы жили всей семьей вскоре после войны...

Впечатления детства — как глубоки они! И так хочется верить восточному афоризму: прошлое, настоящее и будущее существуют одновременно. Детство лишь хронологически ушло. На самом деле оно навсегда остается в нас. Душа и по сей день полна воспоминаний об изумительном аромате лесов, полей и лугов, о шелесте травы, песнях птиц, солнечном сиянии... Городские дети, вдохнувшие деревенской свободы, мы не просто отдыхали в Дунине. Нам раскрылась тогда большая жизнь. Было там и первое испытание себя...

...Дунинские петухи начинали петь затемно. Петух сидел на высокой жердочке и дирижировал деревенским утром. Потом гудел рожок пастуха. До сих пор помню чувство протеста, которое вызывал у меня этот вовсе не музыкальный звук. В детских сказках пастухи были розовощекие и голубоглазые, влюбленные в прекрасных девушек. Тут — угрюмый мужик, в годах. Одет чуть ли не в рубище. Пастух хмуро смотрел в землю, шел прямой походкой, словно аршин проглотил.

Что мне нравилось больше — провожать стадо или встречать вечером? И то, и другое. Понять не могла, как хозяйки узнают своих коров. Я отличала их только по цвету: черных от буренок, пестрых от однотонных. Но в стаде было всех помногу, совершенно одинаковых! Хозяйки же узнавали своих издалека. По «походке», что ли? Дойдя до своих ворот, Милка или Зорька утыкалась в плетень мордой, потом ретиво бежала в загон, потряхивая тяжелым, перегруженным выменем. «Пришла, родимая!» — нежно приветствовала ее хозяйка. А я смотрела на такие встречи завороженно.

С первых дней деревенской жизни мама сказала: «Каждый день все будете пить парное молоко. Утром и вечером». Поначалу мы не возражали: наша городская жизнь в те годы была еще очень голодной. Каждый день надо было накормить компанию из одиннадцати человек — кроме родителей еще девятерых детей. А в деревне раздолье: молоко...

Но вскоре оно стало очень надоедать. А мама, держа кринку под мышкой, разливала молоко по кружкам, и мы, покорные ее строгому взгляду, пили все до дна...

...Чудесное солнечное утро. Мы рано переделали бесконечные домашние дела. Я стою во дворике дунинского дома и не могу насмотреться на кривоватый заборчик из палок, хворостин и стволиков, принесенных, видимо, из леса. Я расту «правильной» девочкой, «моралисткой» и потому сейчас искренне возмущаюсь: как можно строить забор из «всякой дряни» и неровно? (Может быть, у детей так остра потребность в правильности потому, что тем самым маленький человек компенсирует свой безотчетный страх перед хаосом и беспорядком жизни, перед всем трудным и непонятным?) Однако что-то в этом разновысоком заборе мне очень нравится. Может быть, сердцем узнаю в корявых палочках прелесть вольной березы?

Забор увешан банками и кринками — каждая на своем колышке греется под ярким солнцем. И в его сиянии, в заигрывании с прозрачным стеклом и блестящей глиной слышится ликование роскошного летнего дня. Я никак не могу свыкнуться с мыслью, что эти гладко отшлифованные кринки разных размеров всего лишь глиняные. В них чудится какая-то тайна... Глиняные кринки — будто свидетели вечности, те сосуды древности, которые мы видели на школьной экскурсии в Историческом музее... Не могу удержаться, поглаживаю кринки, наслаждаясь их ровной гладкостью, спотыкаясь пальцем о неожиданный брачок — шероховатый участок. А когда вечером я вижу эти кринки, доверху наполненные парным молоком, сердце мое торжествует, хоть я не очень люблю пить его: само это зрелище — символ полнокровной жизни! ...И еще один день того лета. Сочные, налитые солнцем травы неспешно шелестят на ветру.

— Уходим! — слышу я деловитый Вовкин клич.

Надо спешить на сбор лесного урожая. Наша первейшая забота — земляника. Встретится по дороге щавель — и его прихватим.

Наш отряд выступает. Впереди самый хозяйственный человек — брат Вовка. Он точно знает: делу время, потехе час. Не станет менять сбор ягод для зимнего варенья на любование природой. После лета снова ведь будет голодновато. А если варенья наварим, хорошо!

— Рядом не ходите, разбредайтесь! — командует Вовка в лесу.

Да, вместе ходить — бестолково. И мы расходимся каждый к своим кустам и травам. Земляника с нами играет. Нагнешься к траве — заалела одна ягодка, а присядешь, раздвинешь траву, и там их тьма. Самые крупные и сладкие ягоды прячутся в высокой траве...

Сорванные земляничины звучно падают в кружку или металлический бидон. Постепенно звук становится глуше — это значит, бидон наполняется. Ткнешься носом, а оттуда такой запах идет! Как хочется наполнить этой сладостью рот, проглотить, зажмурив глаза от удовольствия... Но нет, берешь себя в руки. Понимаешь: раз попробовал, другой, втянулся — с чем придешь домой?

К середине лета земляника сменилась малиной, и наша лесная работа упростилась: можно было не ползать по лесу на корточках, а собирать ягоды стоя, пусть даже обжигаясь крапивой. По-прежнему с утра выступали мы в путь. Сами планировали, сколько собрать сегодня ягод. О малине родители рассказывали, что это целебная ягода; что ж, и о лекарстве позаботимся сами. Правда, зимой мы с великим удовольствием пивали чаек с малиновым вареньем и без болезней. И каким же оно было вкусным, ароматным! И как живо напоминало о лесных приключениях!

..Я смотрю сейчас в глубины своей памяти, вижу тех ребятишек и ощущаю к ним уважение. У них было чувство ответственности за семью, понимание необходимости заботиться друг о друге и обо всех вместе, понимание, как важно самим создавать материальные блага. Сейчас я благодарна тем трудностям, которые закалили каждого из нас.

Идиллическая деревенская жизнь не обходилась, однако, без драм. Одна неприятность приключилась у меня еще в самом начале лета. В те годы дети сдавали экзамены в каждом классе. Я приезжала на них прямо с дачи.

Проснулись мы в тот день чем свет и уже в половине шестого выступили в путь. Экзамен мой начинался в девять. Времени у нас было достаточно. Погода задалась. Кругом все в цвету — вишни, яблони. Сразу за деревней дорога, петляя, углублялась в чащу. Навстречу звенели листвой просыпающиеся осины; верхушки тонких сосен разметали в небе облачка; в зеленой гуще травы кокетливо голубели цветы.

Всю дорогу папа рассказывал мне легенды и предания о Звенигородском крае, где находится Дунино, и мне казалось, будто живу я и в прошлом, и сейчас. Ближе к концу пути мы остановились. И сейчас, чуть прикрыв глаза, я вижу ту картину, заставившую забыть об экзамене. Лес уже кончился, мы оказались на краю оврага. На его склонах, прямо под нашими ногами, было черемуховое море! Все зелено и бело, бело и зелено... Душистый, вязкий запах кружил голову.

И вот в разгар восторженного забытья мы услышали короткий гудок, стук колес по рельсам... Означать это могло только одно: уходил наш поезд. Моментально очнувшись, я испугалась: опоздаю на экзамен! Кинулась бежать, папа еле успевал за мной, кричал, что бежать бесполезно, следующий поезд через час. Обещал, что пойдет со мной в школу, все объяснит...

До самой Москвы я горько проревела. Папе идти в школу не разрешила. Когда вбежала в класс, совсем растерялась, как оправдываться? Но Александра Петровна, учительница математики, только спросила: «Все здоровы? А то мы посылали за тобой, да у вас никого не было». Слушать мои объяснения не стала. Сунула мне листки бумаги, дала вариант, и я села решать задачи. Шло туго, состояние у меня было крайне взвинченное. Догадываясь, что не могу взять себя в руки, учительница присела рядом и, глядя мне в глаза, чеканя слова, ввинчивала их в мое сознание: «Ничего страшного у тебя не случилось. Немедленно бери себя в руки. Ты обязана написать работу. Торопись!»

Проверила мои вычисления тут же. И расцвела улыбкой: «Пять!» А я... снова разревелась. «Так что же случилось?» — спросила учительница. Стесняясь, я рассказала о черемухе. Александра Петровна слушала с грустью. Я ждала выговора, а она сказала: «Глупая ты девочка! Этот день запомнится тебе на всю жизнь...»

Она оказалась права, И сейчас, стоит мне приникнуть лицом к ветке черемухи, я снова чувствую себя девочкой дунинской поры. Мне снова кажется, что приоткрылись передо мной тайны природы. А сердце снова полно мечты и оптимизма...

...Помню, как-то к вечеру я возвращалась из Москвы в Дунино. Сойдя с поезда, углубилась в лес. Темнело, а я — одна...

Иду. Вдруг слышу — сзади шаги. Оборачиваюсь — девушка, очень милая: лицо нежное, волосы шелковистые. Нагоняет, спрашивает, куда я. В Дунино, говорю. Девушка обрадовалась: она туда же, вдвоем веселее. Болтаем. Больше я: о Москве, о школе...

Неподалеку от деревни мы услышали гармонь, частушки, девчачьи голоса. Вот и парочки в обнимку... Мне это не понравилось: в том возрасте я была глубоко убеждена, что, если девушка и парень идут обнявшись, это ужасно стыдно.

А девушка встрепенулась:

— Ой, да у нас гулянье начинается!

Я посмотрела на нее с удивлением — чему обрадовалась? Наверное, в глазах у меня было даже осуждение: девушка замолчала. А меня словно завели: пошла читать морали, как настоящая ханжа!

Добралась до дома, попозже нашлось дело: идти к колодцу за водой. И тут увидела: толпа молодежи идет по деревне. Все разодеты. Впереди гармонист, наигрывает частушки, девушки поют лихо и озорно. А рядом с гармонистом девушка в ярком Щелковом платье, в платочке. Пляшет...

Я поставила ведра на землю, пробежала назад, потому что шествие уже обогнало меня. Она!.. Та самая девушка, с которой мы вместе шли со станции... Да как она может? Как ей не стыдно? Эти гулянки — позор... И так лихо пляшет, и к гармонисту жмется...

Девушка тоже заметила меня и озорно махнула платочком. В лице ее было только лукавство! Я подняла ведра и — домой. Мое возмущение, кажется, передавалось даже воде: она сердито расплескивалась по тропинке. Дома я долго позорила «эту девицу» вслух и очень хотела, чтобы меня поддержали. Но младших этот разговор и не интересовал, а мама с напой с улыбкой переглядывались и молчали... Теперь подозреваю: наверное, в тот таинственный летний вечер я была еще слишком мала для этих «ненавистных» гулянок...

В любой точке Подмосковья, если там протекает Москва-река, она для меня по-прежнему дунинская река. Потому что дунинская Москва-река была первой рекой нашего детства, где мы купались, озорничали. Плавать тем летом я не научилась — только по дну руками, как и все наши девчонки. Братьям с нами на реке было скучно — всегда уходили плавать в страшноватые, темные заводи в ивняках. Поговаривали, что там и засосать может. Родители не разрешали ребятам ходить туда, но братья умудрялись их обманывать.

Москва-река была для нас не только источником удовольствий, но и рекой труда: «посудной», «стиральной». Дом наш стоял близко у воды, и посуду мы почти всегда мыли на берегу. Это было немалым облегчением — мисок, кружек, кастрюль на нашу компанию приходилось мыть весьма много. А на речке песком, травой мы отмывали все -до блеска. К тому же это было немножко как игра. Стирали мы обычно поутру: днем постирать не удавалось, приходили люди купаться. Тащишь на реку ведро белья — в тазах носить было тяжелее. В холодную утреннюю воду войти страшно. Расстелешь по воде бельину — она трепещет на ветру, заигрывает с ребристой водой. Течение быстро подхватывает мыльную струю и уносит прочь. Обратно идти почему-то легче — уже взбодрилась. А потом, в полдень, подойдешь к высохшим на веревках простыням, платьям, и кажется, что белье вобрало ароматы дунинского приволья.

В середине лета мы облюбовали уютный уголок в приречном кустарнике и деревьях. Приходили сюда с утра. Пищу готовили на костре — эта «печка» была куда приятнее керосинок. Все здесь было очень вкусно. До самого вечера, даже если погода вдруг портилась, сидели мы в этом гнездовье, набираясь здоровья.

Вольготная деревенская жизнь! Миллион открытий, сделанных за лето. Таинственный лес, наполненный бесчисленными шорохами и шелестом листвы. Река, дарящая силы и радость. Колосистые поля ржи и пшеницы. Неугомонное пение птиц в безбрежном поднебесье. Мы открыли для себя чудо и красоту родной природы. Каждая мелочь была незабываема. А может быть, мы открыли для себя ни много ни мало — Родину. С чего начинается Родина? С родной земли, по которой ступаешь босыми ногами. С деревенского приволья. С корзины грибов, собранных в ближнем лесу. С родникового звона. Как это писал В. Распутин? «...Все люди родом оттуда, из деревни, только одни раньше, другие позже, и одни это понимают, а другие нет». Вечно буду благодарна я своим родителям, которые как будто ничего такого не делали, чтобы воспитать в нас чувство Родины, и вместе с тем делали все. Возможно, самый главный секрет воспитания в том и состоит, чтобы дать растущему человеку самому отведать жизненных соков родной земли, своим собственным, неповторимым опытом познать ее силу и величие.

Р. Гамзатов