Интервью

Клара Новикова: "Для меня нет запретных тем"

Раньше мне казалось, что, если целый вечер выступает один артист разговорного жанра,— это скучновато. Но на концерте Клары Новиковой убедилась, насколько была не права. Как она умеет общаться с залом! Да и зал, казалось, превратился в единое целое, внимал артистке, затаив дыхание. И смеялся, просто до изнеможения.

Оказывается...

Наука и спорт

Высокие достижения спортсмена зависят не только от физической формы, но и от того, как он экипирован. Спортсмен может и не знать, сколько всяких ноу-хау вложено в его победу.

Присоединяйтесь

• RSS

Платье Мельпомены

Южный город не терпит однообразия. Каждый дом имеет какую-нибудь особенность. В том устроено десять дверей и нет ни окошка, в этом — вход с чердака, а третий красуется покосившейся башенкой с непривычным для юга флюгером-ветряком.

Дом, с которым связан мой рассказ, находился в греческом квартале, в самом начале улицы. От него до дома, где жили мы с дедушкой, нужно было идти минут пять. Но улочка извивалась так причудливо, что окно моей спальни приходилось как раз напротив, только чуть выше.

Первый этаж этого дома глядел в мир двумя маленькими оконцами, а второй - одним, и большим. Дом так и прозвали: «Дом с разными окнами». Рядом с ним стоял последний городской фонарь. Дальше улица не освещалась. Иногда фонарь зажигался днем, а вечером выключался, иногда горел круглые сутки, а потом неделю бездействовал. И тогда все начинали говорить, что перегорела лампа, и ждали электриков. Электрики никогда не появлялись, а лампа, неожиданно для всех, вдруг загоралась опять.

Под фонарем находилась большая дыра, в ней исчезала сточная канава, и ниже тянулся подземный коридор. В дыре, увлекаемые урчащей воронкой, пропадали наши бумажные кораблики и деревянные лодочки. Самые везучие из них, преодолевая мрак подземелья, выносились в открытое море, но главные силы мальчишеского флота — увы! — погибали.

Нижний этаж «Дома с разными окнами» занимал сапожник Сократ с женой Мельпоменой. Сократу шел пятый десяток. Обширную лысину обрамлял седеющий нимб коротких волос, а над круглыми глазами нависали лохматые брови. Носил он свободную синюю рубаху и кожаный фартук. Его мастерская устроилась тут же, в доме, рядом с жилой комнатой.

Весь день Сократ просиживал за починкой обуви, а к вечеру выходил за порог и прогуливался под фонарем, дожидаясь жены, Мельпомены. Она была моложе Сократа лет на двадцать, красивая, стройная, с длинными черными волосами. Ее родители, друзья Сократа, исчезли за несколько лет до начала войны. В обычный день ушли на службу и... не вернулись. В доме сапожника Мельпомена воспитывалась с малолетства, тут и осталась, став Сократу женой.

Работала Мельпомена в богатом ресторане на берегу моря и возвращалась домой после полуночи. Когда стихали долетавшие до нашей улицы звуки одесских песенок, Сократ начинал теребить лохматые брови и шаг его учащался. Жену он встречал всегда одинаково — целуя в лоб и торопясь пошире распахнуть чуть приоткрытую дверь.

Когда мне не спалось по ночам от книг и фантазий, я нередко наблюдал за их забавными встречами. Низенький Сократ привставал на цыпочки, стараясь коснуться ее лба, а Мельпомена то выпрямлялась, то запрокидывала голову, и тогда Сократу приходилось подпрыгивать на месте...

Сократа очень уважали на нашей улице. И на соседних тоже. Знакомые и незнакомые люди обращались к нему за советом в спорных делах, и он всегда находил справедливое решение. А жена его, наоборот, постоянно ссорилась — и с соседями, и с торговками зеленью, и с дворниками, и даже с участковым милиционером Хевсуром Луарсабовичем!

Ссорилась она и с Сократом, но ссор их никто не слышал. И вот почему: как только Мельпомена поднимала шум или повышала голос, из большого окна второго этажа на улицу вырывалась бурная, ликующая музыка. Она не растворялась в воздухе, она его вытесняла, соперничая с ветром в силе и натиске! На втором этаже жил отставной музыкант с короткой, как пушечный выстрел, фамилией Бах. Когда-то он играл в военном оркестре, состарился и, выйдя в отставку, сопровождал музыкальными номерами семейную жизнь Сократа. Бах очень любил и очень жалел сапожника и не хотел, чтобы соседи слышали, как Мельпомена распекает своего безответного мужа. И потому он спешил растворить окно, подносил к губам до блеска начищенную трубу и начинал играть, напрягая легкие и помидором раздувая щеки.

Играл он и во время поздних встреч Сократа и Мельпомены, но тогда звучали плавные, переливчатые мелодии, похожие на рокот волн, осаждающих пляж. А порой они напоминали мне шум большого города, и меня тянуло к маме, в Москву, в странный многоэтажный дом, прозванный общежитием, где нестарые люди набивались в маленькую комнатку и сидели тесно, как семечки в подсолнухе. Они здоровались со мною за руку, смеялись и курили, выпуская дым в открытую форточку...

Однажды дед объяснил мне, что громкая музыка называется маршем, а тихая — вальсом. И с тех пор я в любом концерте, в игре каждого музыкального инструмента искал знакомые созвучия. И, узнавая, радовался тому, что, кроме песен, которые поют в большом ресторане, на свете существуют марши и вальсы...

Так вот. В тот день я поссорился с Тамарико. Моей соседкой и одноклассницей. Накануне ей купили «горошковое» платье, и она уверяла, будто это платье — самое красивое на нашей улице. Но все ведь знали, что Самое Красивое Платье на нашей улице месяц назад куплено Сократом для Мельпомены. Оно продавалось не в универмаге, а в магазине сувениров и стоило дороже всех дедушкиных кроликов! Соседки только и делали, что говорили об этом платье. И вдруг Тамарико со своим ситцем «в горошек»!.. Я поставил условие: или она признает, что платье Мельпомены красивее, или мы с ней не водимся! Тамарико обиделась и ушла домой. Зазнайка! Я тоже ушел домой и до сумерек с упоением читал толстенную книгу о лошадях и рыцарской любви. Мне так понравилась одна фраза, что, прочитав ее, я даже встал посередине комнаты и громко повторил: «Для истинного мужа превыше всего честь дамы сердца!» И уже готов был изобразить поединок, но тут в комнату неожиданно вошел дедушка. Он, взглянув на заглавие книги, почему-то покачал головой и выключил свет, пожелав мне спокойной ночи...

Прошло несколько часов.

Спать не хотелось. Я скинул одеяло и подошел к окну. Звезды сверкали на расстоянии вытянутой руки: захочешь — набьешь ими полные карманы! Ветер с моря раскачивал железный плафон фонаря, и с ним, как баркас на причале, качалась улица. Вместе с улицей и фонарем, то уменьшаясь, то вырастая, раскачивалась тень Сократа. Он шагал взад-вперед, поминутно останавливаясь и всматриваясь в даль улицы. В большом окне второго этажа грустил отставной музыкант Бах. Рядом с ним на подоконнике горлышками кверху стояли безмолвная труба и бутылка вина. Тишина нарушалась дробным звоном цикад, щекотавшим слух. Мельпомена опаздывала...

Вдруг в желтоватое освещение улицы врезались два ослепительных острых луча. Заскрипели тормоза, и длинная, клыкастая автомашина остановилась, немного не доезжая «Дома с разными окнами». Отворилась передняя дверца, и маленький человечек, вертясь и кланяясь, бросился открывать заднюю. Из машины выпорхнула Мельпомена. На ней блестело серебряной нитью знаменитое платье — подарок Сократа. В распущенных угольных волосах горел огонек розы.

Мельпомена послала кому-то в глубину неприступного автомобиля воздушный поцелуй и со смехом хлопнула дверцей. Замок защелкнулся, прихватив подол. Мельпомена охнула, отшатнулась, и материя треснула. Юркий человечек хихикнул и проворно скрылся. Загудел мотор, и машина, с белыми клочьями платья, тяжело пятясь, пропала в ночи.

Сумрак налег на «Дом с разными окнами», и только слабый свет фонаря сопротивлялся подступающим теням.

Мельпомена нетвердым шагом приближалась к Сократу. Смех смолк. Она шла, опустив голову, на ходу сцепляя и расцепляя пальцы, будто рассуждая сама с собой. Сократ отступал к стене. Когда они поравнялись, голова Мельпомены упала на грудь и роза, не удержавшись в прическе, слетела к ногам Сократа... Так они простояли друг против друга несколько минут. Потом Мельпомена с усилием выпрямилась и, взглянув на мужа, махнула рукой и пошла по улице вверх.

Сократ не шевелился. Я замер в окне. И вдруг, раздвигая тишину, томясь и страдая, зазвучала музыка!.. Это был марш! Марш! Но какой-то странный, нездешний, последний... Его звуки были такими же медленными, как трудные шаги Мельпомены. Звучала музыка, а женщина в белом, развеваемом ветром платье поднималась все выше и выше, исчезая за гранью света.

Я проснулся от влаги и холода, сидя на стуле у раскрытого окна, скрестив руки и уронив на них голову. Солнце недавно поднялось из-за гор и осеребрило траву, листья деревьев и крыши домов. Протирая глаза и вспоминая прошедшую ночь, я никак не мог сообразить, что же происходило во сне, а что — наяву.

Утро только начиналось, и улица выглядела пустынной. Ничто как будто не напоминало о случившемся. И только в дыре под фонарем, среди мусора, тлело красное пятнышко розы.

Никогда и никому я не рассказывал этой истории. Даже Тамарико. Мы помирились с ней через несколько дней. Я сказал, что ее платье — самое красивое на нашей улице. «Как? — удивилась Тамарико,— а платье Мельпомены?» «У Мельпомены нет больше платья!» — ответил я, и нам обоим стало очень грустно...

Говорили мы шепотом, потому что примирение наше происходило на кладбище и вокруг нас стояли люди, хоронившие отставного музыканта Баха.

В жизни «Дома с разными окнами» многое переменилось. Мельпомена перешла на работу в аптеку и теперь возвращалась домой прежде, чем Сократ управлялся с заказами. По утрам он провожал ее на пороге. Бережно целовал склоненную голову жены и, простившись, подолгу смотрел ей вслед. Потом неторопливо оглаживал рукой широкий лоб, щеки и подбородок и поднимался на второй этаж, который теперь принадлежал Сократу. Он распахивал окно, ставил на подоконник новенькую радиолу и заводил пластинки с музыкой духовых оркестров. И тогда улица наполнялась просторным и чистым пением трубы.

Так начинался день.