Интервью

Владимир Гостюхин: «Будут внуки — надо их учить жить смелее»

Напряжение было столь велико, что после финальной сцены самоубийства, вошедшей в фильм вторым дублем, я упал на руки режиссеру и не приходил в себя минут пятнадцать...

Оказывается...

Наука и спорт

Высокие достижения спортсмена зависят не только от физической формы, но и от того, как он экипирован. Спортсмен может и не знать, сколько всяких ноу-хау вложено в его победу.

Присоединяйтесь

• RSS

Любовь с печалью пополам.

Может, это уж и впрямь возрастное, но что поделаешь: тянет какая-то неизъяснимая сила снова поближе к деревне, ее быту, к дому крестьянскому, хлебу, пашне... А прикоснувшись, приобщившись, хотя бы на время, ко всему этому, с горечью убеждаюсь, как много хорошего, мудрого и доброго ушло из крестьянской жизни. Неужели безвозвратно? Потому и пишу об этом с любовью и печалью пополам.

Ставеньки скрипнули, будто окликнули...

Семья деревенская начинается с дома. В доме. Отдельном, фамильном, передающемся по наследству от отца к сыну. Из поколения в поколение, пока жива изба. А когда она состарится, надо заводить новую. При этом у нас, на Вятке, не говорили: «Надо строить новый дом», а непременно так: «Пора новую избу рубить».

А ведь еще старая изба вроде исправно служит. Но по ночам в зимнюю стужу ненароком напомнит о себе. То вдруг будто тяжело охнет, чуть-чуть качнется — осел один угол. А то «стрельнет», подняв на ноги сонную и испуганную ребятню.

За год или за два выбирали в лесу делянку, столбили ее у лесничего и начинали ухаживать. Обихаживали лесок, убирали сушины, расчищали завалы, чтобы лесу вольготнее было. По осени рубили и по первому снежку вывозили лес в деревню. Там на месте и корили — освобождали от коры. И уж после складывали в штабеля. А чтобы бревна не лежали друг на дружке вплотную, чтобы продувало лесины, между рядами клали слеги. А сверху делали настил из горбыля, чтобы солнце зря не жгло да дождем не мочило.

По весне начинают избу рубить. Приглашают для этого только умельцев, а не просто рядовых плотников, не всякий из них на это дело способность имеет. Но, как искони принято, будущий хозяин и тут самый заглавный, все секреты он получил от отца, а то и от деда, а главное, только он знает, какая изба ему нужна.

И вот рубят избу. На всю деревню звон-перестук стоит. Ну музыка, да и только! Бум-бум-бум — это делают чашу у комля; дзинь-дзинь — откликается вершина. В каждом месте свой звук. Тонкое это дело — смастерить чашу, не вырубить, не зарубу сделать, а именно чашу, и чтобы была она такой же правильной, точеной и изящной, как головка тюльпана. И верховое бревно укладывалось в эту чашу, словно в постельку. Однако перед тем, как приступить к этому, хозяин обтукивал колуном каждое бревнышко. На слух проверял, как гудел комель и позванивала вершина.

Кстати, на Вятке издавна был такой неписаный обычай или обряд. Вот срубят где-то деревянную церквушку. А мимо идут плотники из других мест с топорами. Непременно остановятся и постучат обушками топоров по деревянным бокам, проверят — ладно ли срублены, из того ли леса? Старики по-сей день уверяют, будто какому-то батюшке это показалось суетным или боялся он, что мужики испортят красу. И добился он у губернатора установления специального налога «за туковину». Но был он невелик и помехой мастеровым людям не стал. А плотники на Вятке и сейчас, проходя мимо нового дома, потукают топориком — любят они эту музыку.

...Но вот срубили избу, под венец довели, плотники разметили буквами и цифрами все бревна на четырех стенах, а то и на пяти — для большой семьи рубят пятистенок. Пометили и снова разобрали сруб. Сложили аккуратно в штабель, пазы не забыли прорубить и подогнали бревно к бревну. И опять какое-то время сруб выстаивался под тесовым шатром.

Наконец настало время самое ответственное — поднимать избу. Тут одним плотникам не управиться, уже не просто умение, а силушка нужна. Тогда-то и собирали мужиков — братьев, сватов, зятьев, соседей. И называлось все это трудовое товарищество на Вятке добрым словом — помочь. На помочь приглашал хозяин, и отказов никогда не бывало, хотя за такую работу платить было не принято. Тут все просто и мудро — к тебе, когда понадобится, так же с охотой придут.

Пока мужики вздымали избу, женщины готовили угощенье. Еще за неделю они «зарядили» пиво на меду и хмель в бочонки насыпали.

На вздымание избы мы, малышня, смотрели как на спектакль. Вот с обоих углов от заруб мощно гремит басовитое: «Раз-два, взяли!» А им вторят: «Еще — взяли!» Находилась работа и для мальцов — таскать в корзинах мох. На севере все избы на мох ставили, чтобы щелей не было а тепло держалось, да и бревно ровней и плотнее ложилось.

Уминали все со стола да хозяек не забывали похваливать. Тут и пиво поспевало, и хозяйка с медным ковшиком гостей-работничков пивом обносила — каждому по имени и отчеству, с поклоном.

Повеселели мужички, и начинаются нескончаемые разговоры. «Помню, избу рубили у Ермила и он Степу за зарубу откостерил. Ты, говорит, что тут мне, как заяц, выгрыз...» «А у меня случай-то был...» И пошло-поехало. Все помнит русская душа, но больше доброе и веселое. Кто-то уж на круг вышел, усталости как не бывало. И песня, напевная и раздольная, плывет над деревней...

Вот так и поднялась к свету в те далекие детские годы еще одна крестьянская изба. А значит, обрела, продолжила жизнь еще одна семья. По старому поверью, первой в избу пустили кошку. Она обошла все углы и улеглась, сладко зевнув, у порожка. Значит, быть в доме добру.

Вот уж и ставеньки скрипнули...

И угостил журавль колодезной водицей

Ну, какой же дом в деревне без колодца? И слышу в ответ наивное: «А водопровод?» Да, водопровод — это вода под рукой. Но колодец все-таки не то, не ржавая водопроводная труба, из которой бежит мутная жидкость, а иногда просто только капает.

Колодец — родной брат дома. Старший брат. Он обычно куда старее самого дома и достается по наследству еще от прадедов. А если изба ставится на новом месте? Если хочешь иметь живую, не железную воду,— рой колодец. Рыть его вроде дело не хитрое. А вот где угадать воду? Бывает, не один, не два раза принимаются копать. То камень один под штыком лопаты, то воды нет. Вот тут обязательно и появляется дед, не спеша обходит усадьбу и наконец стучит батожком в каком-то только ему известном месте (случается, даже на угоре), указывая «Здесь!».

Рыть колодец — не избу рубить. Работа эта тяжелая и грязная. Вот уж и на метр углубились — нет воды. Да ее так близко никто и не ждал. Два, три метра. Пот градом, хотя внизу и влажно, и прохладно. Кончился песок, пошла глина, твердая, как кремень. Двое внизу, один наверху — выгружают землю. Четыре метра: «А вода тут и не ночевала». Но роют, вгрызаются в глину мужики. «Должна же она, наконец, появиться, дед никогда не ошибался». Роют, гнутся мужики, и чем дальше, тем больше мешая друг дружке.

Но всему приходит конец. Кончилось терпенье — шабаш. Вылезли по стремянке, закурили: «Обмишулился дед...» А тот, хоть бы что, хитро улыбается. Однако копальщикам не до веселья. Забрали лопаты, ведра, пошли по домам, держась за спины.

Утром к хозяину, работавшему в поле, прибежал сынишка:

— Пап, пап, я бросил туда камушек — булькнуло!

— Не может того быть,— усомнился отец.

А у ямы уже вся деревня собралась. Дед в сторонке крутит ус, довольнехонек!

Около часа чистили дно в штольне. Вылезли под дружный смех, перемазанные глиной с ног до головы. А дед уже командует: «Сруб пора опускать».

А сруб заготовлен еще по прошлой осени. Из осины. Обязательно из осины — она не гниет, и запаха от нее не бывает. Опустили. Дело за воротом, или «журавлем». Решили сообща: журавль сподручнее, легче воду поднимать. Стали искать для журавля «ногу». Найти в лесу елку или сосну с рогулиной на вершине — дело не хитрое. А рогулина, рогатина на вершине лесины нужна вот на что: на ней, как на весах, будет крепиться длинная лесина, в нижний конец которой ввертывается железный крюк для шеста под бадью или ведро. Сам же этот шест — как бы клюв у журавля, и крепится он к его «шее» — к лесине. Там же, где должен быть хвост, приспосабливается гнет, груз для противовеса — он-то и будет помогать тащить бадью (по-вятски, черпню) из колодца. Все это нехитрое сооружение издали очень похоже на журавля. Отсюда и название.

Итак, журавль поставлен. Хозяин берется за шест (клюв) у самой черпни и толкает его, перебирая руками, вниз, опускает в колодец. Ведро звень-кает и, коснувшись воды, этим самым шестом затопляется ко дну. Легкий рывок — черпня окунулась в воду по самый клюв. А мальчишки, прыгая от радости, весело закричали: «Напился журавель!..»

И, наконец, ведро с холодной, прозрачнейшей родниковой водой ставится на крышку колодца. Хозяин берет его за «уши» и припадает к студеной воде. Пьет, не торопясь, останавливаясь после каждого глотка и приговаривая: «Ах, какая славная водица...» Потом пробуют воду по очереди все, кто пришел на этот праздник. И мы, ребятня, тоже пьем ее, ледяную до ломоты в зубах, причмокивая, и нам тоже кажется, что слаще этой водички ничего на свете нет и быть не может.

А хлеб дышит...

Начинается он с работы, тяжелой и в то же время тревожно-радостной, когда не смотрят на часы, а доверяются только солнышку да росе.

Посеять хлеб — еще не родить его. Надо, чтобы дождичек подпоил его, и непременно вовремя. А как часто случается — уж и колос почти выметал, зреть бы, поспевать ему, а в поле суховей. И темнеет лицом хлебороб.

...Помню, в Каменке, поволжской деревушке, жил в крестьянской семье неделю. И всю неделю (на дворе стоял июль) и сам хозяин, и соседи его всякое утро, выйдя на крыльцо, устремляли свои взоры на запад. И была в их взглядах тревога и тоска. То же самое повторялось и вечером, на закате солнца. А над степью стояло жаркое марево, и лишь изредка появлявшийся ветер приносил только пыль.

Так вот, в один из таких вечеров сидели мы с хозяином на крылечке и курили. Дымили молча. А он нет-нет да и глянет снова на закат. Рядом вертелся его сынишка, светловолосый и голубоглазый. Он-то и задал отцу вопрос, который давно уже вертелся у меня на языке:

— Па, а ты чего все туда да туда глядишь? Что, гости приедут?

Отец усадил его рядышком, потрепал по вихру и, глубоко, по-мужицки вздохнув, сказал:

— Гостя, Вася, долгожданного гостя ждем...

— А кто он, как его зовут?

— Он очень добрый, и без него нам с тобой никак нельзя. А зовут его Дождь.

— Дождь? — удивился Вася.— Какой он гость, он просто дождь.

— Гость он, Вася, долгожданный. И приносит нам самый дорогой подарок — воду для поля, для хлеба. Без него беда нам всем.

Наверное, природа услышала этот извечный крестьянский зов: назавтра над степью пролился благодатный дождь.

В тот год хлеб на каменском поле уродился на славу. И как это исстари заведено, из первого обмолоченного снопа затеяла хозяйка испечь хлеб.

Я сидел рядышком, и вся эта неторопливая суета, знакомый до боли аромат хлеба напомнили мне, как это все торжественно и споро делала моя мама.

Весь вечер, дотемна мать хлопотала перед печью. Челноком сновала из избы в клеть — насыпала из ларя муку, брала сито и, не торопясь, приговаривая что-то доброе, просеивала ее. Затем достала квашню, несколько раз ошпарила ее кипятком, утерла свежим полотенцем и поставила на табурет рядом с печкой. Вынула из печи чугунок с теплой (не кипящей — бродить тесто не будет, если ошпаришь) водой, добавила чуть соли. И приступила к самому ответственному — замесу.

Месила долго, истово. Руки по локоть голые, цветастый передник, как снегом, мукой обсыпан. Долго-долго месит. Поднимет руки, оберет прилипшее тесто и снова принимается мять и давить, не разгибая спины. И так продолжала до тех пор, пока тесто само не отстало от рук.

Отец в это время сидел в сторонке, молча покуривал, уважительно глядя на свою стряпуху. Наконец тесто готово. Вернее, это еще не тесто, а просто замес, тестом оно станет только к утру, когда уходится на дрожжах.

А мать тем временем закутала квашенку махровыми полотенцами и накрыла поверх чистой телогрейкой, поставила на голбец, прислонив к горячему боку печи, ласково приговаривая при этом: «Ходи тесто, броди веселее». Ребятня уже залезла на полати, а мать все ходила от стола к печке, гремела посудой, булькала водой и, когда дом заснул, погасила свет. А среди ночи вдруг кто-то заохал, запыхтел, запышкал. Проснулись ребятишки, тревожно пытают: «Мам, кто это?»

— Спите-спите, квашенка ходит, тесто бродить начало...

Утро встретило запахами румяных оладушек, топленого масла, щелканьем угольков. А на домотканой скатерти цвета черники с молоком уже дымится горка оладей. Мать за стол не села, а так на ходу похватала что под руку попало, домешала тесто.

Печь уже протопилась, все накормлены. Хозяйка достала плетенные из ивы формы для круглого хлеба — чаруши. Уложила в них тесто и деревянной лопатой затолкала в печь на горячий под. Закрыла плотно заслонку, перекрестилась.

И вот настала пора. Румяный, пышущий жаром хлеб выложен на лавку, накрытую полотенцем, а поверху — еще одно полотенце: чтобы хлеб не похудел, а мягче и пышнее стал. Как только хлебушко отдохнул, поостыл чуть, взяла его бережно на руки. И вертела его так и сяк — и сверху румян, и снизу мягок. Затем, закрыв глаза, обнюхала, как цветок. И только после этого с осторожным благоговением отломила кусочек, положила в рот и смаковала, как конфетку, причмокивая. Тут и отец взял каравай на руки, покачал его, как ребенка, и поднес к уху. Подержал так, вслушиваясь, а затем поднял кверху указательный палец и блаженно улыбнулся:

— Слышите? А? Пыхтит! Дышит, милашка! Дышит...

Петр СКОБЕЛКИН