Интервью

Владимир Гостюхин: «Будут внуки — надо их учить жить смелее»

Напряжение было столь велико, что после финальной сцены самоубийства, вошедшей в фильм вторым дублем, я упал на руки режиссеру и не приходил в себя минут пятнадцать...

Оказывается...

Наука и спорт

Высокие достижения спортсмена зависят не только от физической формы, но и от того, как он экипирован. Спортсмен может и не знать, сколько всяких ноу-хау вложено в его победу.

Присоединяйтесь

• RSS

Крепко и государство.

24.11.1915

Уже написано 2 листа (не согнутые, «полным форматом») ее красивым, твердым почерком,— «не знающим колебаний». «Должно быть интересно». Когда раньше «интересного чтения» я поднял глаза на заглавие:

«Замужняя девушка».

— Что ты, Надя, пишешь:

— Что задано. — ответила она с. достоинством. И как нередко (15 лет), на губах ирония.

— Как «замужняя девушка»?

Ничего не ответила.

В столовой передаю другим. Смеются.

Когда она вмешалась:

— Не «замужняя девушка», а — «за-муж-ня-я жи-знь де-вуш-ки». Большая разница.

Смех увеличился. Но и «отражающая нападение» ирония на губах ее тоже увеличилась. Медленно повернулась и прошла в свою и сестры комнату, в то же время классную комнату. Так идут «классы» и «сны» моих детей.

Ну, дети, спите и учитесь. Побольше спите, а учиться можно и «не очень». Что там Надюшка написала на двух листах. Надо бы заглянуть. Но некогда: у самого — срочная статья в газету

20.IV.1915

Когда Василий курит папиросу (15 л., дозволили,— «хуже другим займется») — то всегда папироса торчит кверху, в уровень носа, чуть на глаза. Наконец — снялся с трубкой в зубах. «Сколько стоило, полтинник?» — «Нет, 20 коп.».

Пусть. Пойдет по худшим дорожкам, если не допустить «не особенно вредные». Да и быть «паинькой» не идет мужчине. Эти «паиньки» дают из себя только лицемеров и фарисеев.

Мне кажется — этот вид не лицемера.

Апрель, 1915

Каждый обед, за который вы садитесь, милые дети, играя и шумя, как рой пчелок, как букет раскидываемых кругом белой скатерти цветов, был заработан тяжелым трудом чьим-то...

Угрюмая и скупая кухарка за провизией. За «так называемой презренной провизией» на рынок: и торговалась, сколько «бедры», сколько «секу» (части говяжьей туши)...

Тоже и картошка...

Капуста, фасоль и морковка...

Хорошо. Вы все шумите, так поэтично. И Тургенев записывает разговоры студента «с Ольгой», такие интересные. «Она уже влюбляется», а он «ровно ничего». Тургеневский сон, красота и поэзия.

И как обедаете вы «неукоснительно» каждый день, то за месяц выходит ох-о-хо-хо-хо! И как «о-хо-хо-хо» на дороге не валяется и даром тоже его не дают, то ваш серый папаша, на которого «Тургенев, конечно, не смотрит», и что он там говорит, хрипит и шамкает,— в это ни Гончаров, ни Тургенев не вслушивается,— служит какому-нибудь «начальству»...

Начальство, конечно, «черт его побери», и папаша, пожалуй, не хуже вас знает об этом: но в то время как вы на красивом шумном обеде громко высказываете свободные мысли, с благоговением выслушиваемые и записываемые всею русскою литературою (ее «содержание»), папаша никак не смеет обнаружить те же мысли в департаменте.

Оттого он так сер, тускл, кряхтит и кашляет. Хотелось бы (в департаменте) сорвать сердце, а вместо этого пришлось улыбнуться...

Он вспомнил сына-студента и дочь-курсистку, которые красиво сядут за обед,— и промолчал.

Вспомнил молоденьких гимназистиков и гимназисток и «тем более промолчал».

Вспомнил девочку 5 — 6 — 7 лет: и «вкупе промолчал». А заметив, что директор департамента тоже сухо молчит — сделал «что-то подленькое в лице» и сказал его превосходительству («черт бы его побрал») какую-то любезность или любезным тоном насчет «особенно хорошей сегодня погоды».

...И еще больше сгорбившись, поплелся домой: но, подходя, выпрямился и улыбнулся: «Как-то мои Митька, Катька и Сережка? Сегодня пудинг с молоком, и они станут во как уплетать...»

Придет. Покашлял. Не улыбается и не разговаривает; но сквозь наморщенные веки видит старыми, слезливыми глазами, что «Катька и Сережка во как. жрут», и сердце его радуется. Очень радуется.

О, очень, очень, очень...

Тургеневу это незаметно, а только заметно через стол его «коллежской ассесорше», разливающей суп и думающей: «Сегодня мой Иван Иваныч ничего...» «И как будто лицо свежее»...

Что я хотел сказать... Да: так вон на чем, а не на катехизисе, основано: «Чти отца и матерь свою, и благо тебе будет». Две строчки, «совсем пустые», до которых от Гостомысла до царствования Николая II не доползла русская цивилизация...

Эта так называемая «русская цивилизация» совсем мальчишеская, и созреть ей мешает «изящная словесность» Тургенева и Гончарова. Притом ползла эта цивилизация всего тысячу лет, да и ползла-то большую часть «на шаромыжку», то за спиною кнута царского, то за управлением татаровым. «Активно» или «пассивно», русские все склонялись «на боковую» и давали храп на всю комнату.

Со. Шпалерной мы ехали по Литейному покупать ей резиновые калоши. Мама утром сказала, я надел пальто, санки, сидим: и «промеж нас» полустоя, полусидя Таня. Вдруг она всем туловищем повернулась и, поднеся ладонь к щеке, провела тихо мне по щеке и сказала:

— Папочка. Ты не брани мамочку, что мне калошки...

«Бранить»... С чего??! Никогда. Но у нее стоял в душе испуг, что 1 р. 80 коп.— это дорого и что от этого я молчу «и, должно быть, сержусь в душе». Но я думал о философии и нисколько не сердился.

С Васей же было так. Теперь он несносен, басит, собирается на войну. Так и хочется (мне) или стукнуть по голове, или его же ранцем запустить ему в спину. Но до 9 лет он был прекрасен. Любя очень девочек, таких грациозных и игривых, я не обращал на него внимания и никогда с ним не разговаривал. Да, ему лет 6 или 7. Только я всегда замечал, что его внимательный взгляд почему-то поднят на меня. И раз спрашиваю:

— Вася, ты меня любишь?

— Люблю.

— Почему же ты меня любишь?

И как давно решенное, он ответил спокойно и серьезно:

— За то, что ты нас хлебом кормишь.

Я был поражен. Никогда в голову не приходило, что дети могут об этом думать.

Но это он теперь глуп, когда учит в Тенишевском физику и химию. А в шесть лет мой Вася был замечательно умен.

«К ночи» я рассказал маме. Она тоже была поражена.

Теперь я думаю: «Все Розановы — особенные. Школа у них отняла все. Но врожденно — они были прекрасны и умны».

28.V.1915

...и вчера, и сегодня, и третьего дня «две пенташки» Пучек и Варя выбегают ввечеру к рояли, и спросив — «Можно?»,— открывают его и, что-то споря и крича, поют «заглушёнными голосами» (боятся помешать папе) какие-то песенки, напевы, тоны...

И смеются... Сбиваются... Опять начинают. «Выходит» и «не выходит»...

И смехи. Особые смехи 14 и 15 лет.

Вот для чего в старости надо иметь детей. «Чтобы» услышать эти смехи и обрывающиеся песни, и «Таня поступает на Высшие женские курсы», и все суеты молодости.

— Мне бы «потише».— Им бы пошумнее. И за обедом я: «— Не разговаривайте!» — А они так и рвутся «прыснуть смехом». Как я в 15—17 лет.

Пучек взяла Пикквика. «Я думала: буду читать до дачи и в дороге. Но так хорошо, что я уже весь первый том прочла в 2 дня и не знаю, что буду читать после завтра. Книги все уложены».

Пучек с 8, даже с 7 лет, все читает. В 7 лет она раз 20 перечитала «Дюймовочку» Андерсена, всем рассказывала о своей Дюймовочке, и на несколько лет мы ее прозвали «Дюймовочкой». Она была тогда совсем крошечной. И, бывало, выйдя к кофе, видишь, как она спиною и стулом «здесь», а головою — под занавеской — и все читает в раннем утре свою «Дюймовочку».

«Пенташками» же мы их назвали потому, что, бывало, Верочка подойдет лениво к сестрам и няне и говорит:

— Давайте в пенташки играть (в «пятнашки»: особая игра — догоняют друг друга и «пятнают», слегка ударив по спине догнанную).

5.VII.1915

Верочка сегодня: — Когда я вхожу к ним («сестры», монашки), они все начинают смеяться. Когда я спрашиваю: «Почему», они говорят: «Ты из нас самая маленькая, и когда входишь, то мы себя тоже чувствуем, что стали маленькими».

Так и сказала. Смеется. У нее чудная детская улыбка. До монастыря она была почти непрерывно раздражительна. Теперь почти никогда не сходит со рта улыбка.

Еще:

«Кто его носит — тому монашеское платье самое красивое».

В белом платочке, больших грубых башмаках и неуклюжем черном платье, как она вся мила и грациозна.

25.VII.1915

При сбережении происходит одна отвратительная вещь, которую замечаешь только в конце.

Бережешь. Бережешь. Бережешь.

Бережешь. Бережешь. Бережешь.

Все — вниманием. Сосредоточением. И, естественно, в это время «не тратишь ничего лишнего».

Но ведь время-то идет. И в нем проскальзывают единственные минуты, которые не повторяются.

Никогда не повторяются.

И в одной мучившейся досаде мне было напомнено, что я ничего не подарил Тане, когда она кончила «полный курс гимназии».

Действительно: старалась. Такой труд. Томительный, долгий.

Нервы. Страх, «хорошо ли знаю».

И папа — ничего.

Я действительно совсем забыл.

17.IX.1915

Я несбыточный.

(Смотрю на танцы Нади.)

Удивительная чистота у детей. Всех. Таня, Вера, Надя — это что-то удивительное. Это лето тягостные истории. Скорбь, мука, боль, унижение, много унижения. Я ничего не понимал и мысленно «разделялся со всеми», отделялся от всех, уходил от всех. Пока эти слезы и как-то «завыла» Таня, и на другой день — сияние, не открыли мне:

— Да они ничего не понимают. Не только в поступках моих (три симпатии), но и в своих словах. И слова надо им простить, опустить, забыть, ибо поистине «не ведают бо, что говорят».

Это в них мамино. Она так же чиста.

В них так же отсутствие хитрости, соображения, «своей выгоды» и «расчета», — так же отсутствие «двойной души», они до того «все — прямо», как я не только ни у кого не видел, но и нельзя было предположить. И мое слово, совершенно точное и объективное:

— Мои дети — чистейшие из всех детей.

Ведь я видал (учитель) всех возрастов,

11, 13, 14. Наде уже 14: умна, бездну прочла. И точно сейчас ее обрызгал утренний дождь, и она в первый раз увидела солнце.

У них нет совсем запыленности землею.

И Таня. И Вера. Все «матушка» (Мария), «как у матушки». И выпросила у меня дорогой бумажник, чтобы «хранить письма Матушки».

13.Х.1915

Ладонь все еще держит лодочкой — разжимает пустую и говорит:

— Папочка, я тебе несла-несла ягодку. И потеряла.

(4 лет Вера. Возле Риги.)

Потеряла, продираясь через кусты черники.

Это были самые заботливые ее годы. Таня была резва и подбегает к собаке в конуре. Вера:

— Таня! Тебе говорю: «отойди». Укусит.

А Таня, дразня, все так и подбегает к конуре,— правда, огибая широким кругом (осторожность). Таня была всегда резва. И тоже к морю — вот-вот бросится в волны. Вера:

— Тебе говорят: отойди.

Раз я проснулся часа в 4 утра. Чтобы закурить. Но уже рассвело. И слышу — мурлыканье.

Это в кроватке Вера сидит и поет:

Моит...

Моит...

Моит...

— Ты что, Верочка, поешь?

Она посмотрела на меня молча. И опять покачивая вперед и назад, спела всю песенку:

Если девочка умна,

Любит куколку она.

Моет, чешет, платье шьет

И гулять с собой возьмет.

Тогда и мама была еще как «куколка». Дописываю я к Рождеству передовую, она входит и вся в радости говорит:

— Кончила. А так устала, но все кончила.

У нее была в руках великолепная большая

кукла. «Тело» она купила дешево (фарфоровый бюст и в полотне вата — туловище и ноги), а сама сделала — платье. И вот «платьем»-то она и гордилась.

И я залюбовался. Платье было великолепно. Шелковое под кружевами. И все стоит — ничего. Только труд. «Труд»-то она и показывала.

Я безмолвно любовался.

— Посмотри,— сказал она и вывернула рукава.

Под ними были кожаные подмышки. Это если «куколка» вспотеет при танцах.

Я рассмеялся.

— Да ты, мама, сама куколка: как же куколка будет потеть??!

Она не вняла моим словам и твердила:

— Завтра — Рождество. И платье должно быть вполне...

Так мы с мамой встретили тогда Рождество. Детишки уже заснули. Это было на Павловской. Мы были там очень бедны, но счастливы.